Глава V.

«…Как только пересекается широкий хребет северной границы, местность приобретает облик, полностью оправдывающий термин «плато». Например, на перевале Джукучак узкая молодая долина, по которой поднимаешься, двигаясь на юг от Иссsк-Куля, сменяется широкой, открытой возвышенной равниной ограниченной со всех сторон снежными горами, чье небольшое расчленение заставляет их напоминать глыбу мрамора, на которой скульптор грубо начертил форму, но еще не вырезал ни одной детали. Безлесная равнина с ее покровом из бурой или зеленой травы имеет тщательно выровненный вид и пологий склон региона на поздней стадии зрелости; и таковой она является, несмотря на свою высоту и потенциальную молодость. Что касается эрозии, то она лишь ждет, пока какой-нибудь ручей прорежет окружающие хребты, чтобы начать новый цикл в самом начале своего развития…»

Элсуорт Хантингтон. «Геологическая и физиографическая разведка в Центральном Туркестане». Глава из книги «Исследования в Туркестане». Том 1. 1903 г.

Кочевая жизнь кыргызского народа.

…Как только пересекается широкий хребет северной границы, местность приобретает облик, полностью оправдывающий термин «плато». Например, на перевале Джукучак узкая молодая долина, по которой поднимаешься, двигаясь на юг от Иссык-Куля, сменяется широкой, открытой возвышенной равниной ограниченной со всех сторон снежными горами, чье небольшое расчленение заставляет их напоминать глыбу мрамора, на которой скульптор грубо начертил форму, но еще не вырезал ни одной детали.
Безлесная равнина с ее покровом из бурой или зеленой травы имеет тщательно выровненный вид и пологий склон региона на поздней стадии зрелости; и таковой она является, несмотря на свою высоту и потенциальную молодость.
Что касается эрозии, то она лишь ждет, пока какой-нибудь ручей прорежет окружающие хребты, чтобы начать новый цикл в самом начале своего развития… Большая физическая разница между плато и дном Лопской котловины имеет заметные последствия для разнообразия человеческих обычаев и характера двух регионов.
По-видимому, физические различия являются причиной различий в людях. Чтобы сделать первый шаг к выявлению этого географического контраста между людьми, населяющими два разных региона, я отложу рассказ о нашем путешествии от перевала Санджу до зоны растительности и посвящу эту главу описанию киргизов, мусульманского кочевого племени, населяющего высокие плато.
Поскольку Каракорумское плато по большей части слишком высокое и холодное для проживания, по пути из Индии в Туркестан мы видели лишь несколько десятков киргизов. Однако летом 1903 года, будучи членом экспедиции Пумпелли Института Карнеги, я провел три месяца среди киргизских плато к западу и юго-западу от Лопской котловины (озеро Лобнор (Лоп-Нор А.П.), главным образом в западной и центральной части Тянь-Шаньского плато.
 Во время пребывания в Турции я немного выучил турецкий язык; и теперь обнаружил, что быстро освоил киргизский диалект тюркского языка, очень близкого к турецкому, чтобы обходиться без переводчика во всех обычных делах.
Небольшое знание их языка в значительной степени способствовало установлению сравнительно близких отношений с моими киргизскими слугами. Это помогло мне очень приятно познакомиться со многими людьми, которых мы встретили.
Так, большая часть западного региона Тянь-Шаня состоит из ровных котловин и пологих возвышенностей, расположенных на высоте от 10 000 до 12 000 футов н. у. м. и, следовательно, подверженных относительно обильным осадкам летом.
Климатические условия этих «Памиров», как их обычно называют, по мнению Янгхасбенда, позволяют обильно расти густой, дерновой траве, полной цветов. Деревья, однако, полностью отсутствуют на главном плато и редки даже на нижних склонах.
Шимпер объясняет это тем, что влажный сезон в середине лета недостаточно длинный, чтобы способствовать росту деревьев, которым требуется гораздо более длительный вегетационный период, чем траве. Тем не менее, в долинах, на высоте от шести до девяти тысяч футов, встречаются некоторые деревья и обилие нежных цветов, сочной травы и кустарников.
Я не ставлю перед собой цель обсуждать растительность. Однако, возможно, стоит привести здесь список растений, насколько мне удалось их зафиксировать, которые произрастают в диком виде на нижних склонах гор к северо-востоку от Лопской котловины, но культивируются в Европе и Америке.
К ним относятся яблоня, абрикос, слива и олива (не товарные виды); спаржа, лук и ревень; Иберис, хризантема, крокус, гелиотроп, пион, флокс и тюльпан; крупные синие и пурпурные сорта аквилегии; анютины глазки и райский цветок, как пурпурные, так и желтые; а также красные, желтые и белые сорта мака и розы.
Для ухода за стадами требуется гораздо больше девятнадцати человек, и оставлять женщин и детей далеко в долинах было бы небезопасно. Более того, если бы их оставили, им нечем было бы заняться, поскольку практически нет возможности для земледелия, и единственная работа летом на зимних квартирах, это скосить немного травы для зимнего использования.
Некоторые бедные семьи отправляются туда на несколько недель в июле или августе для этой работы. На самом деле, пастухи меняют свои жилища гораздо чаще, чем два раза в год, поскольку пастбище находится совсем рядом с их жилищем.
В таком случае легко понять, что необходимость частых переселений становится главным фактором в жизни киргизов и определяет всевозможные привычки и обычаи. Например, жилища должны быть такими, чтобы их можно было легко переносить с места на место.
Все люди, богатые и бедные, вынуждены переезжать одинаково часто, и даже самые богатые не могут иметь очень большого или помпезного жилища. Материалами для домов служат ивовые прутья и шерстяная ткань, поскольку они наиболее доступны.
Круглая палатка толстая и плотная, чтобы выдерживать сильный дождь и снег. В крыше у неё большое круглое отверстие, которое можно закрыть войлоком. Всё жилище можно компактно сложить в части удобного размера для перевозки верблюдами или волами во время переселения.
Аналогичным образом, мебель «кибитки», как называются эти палатки, имеет свои особенности, соответствующие материалам, имеющимся в распоряжении киргизов, и необходимости лёгкой транспортировки. Посуда изготавливается преимущественно из кожи и дерева - наиболее доступных и прочных материалов.
Одежда киргизов также приспособлена к прохладе и влажности климата, в котором они живут. Описав всё это, мы сразу понимаем, что это, в свою очередь, ограничивает эстетическое чувство киргизов. Эти люди мало что знают об архитектуре или керамическом искусстве; но они могут и любят яркие ковры и войлок, кричащие кожаные шкатулки, нарядные ширмы или подвесные дверные проёмы, а также роскошные платья или изящно вышитые головные уборы для женщин.
Используемые ими узоры в основном просты и весьма характерны некоторых кибитках, где нас принимали. Окружающая среда киргизов ограничивает и контролирует, но никоим образом не подавляет эстетическое чувство. Описание некоторых событий двух дней в начале июля 1903 года, когда профессор Дэвис и я путешествовали от реки Нарын до озера Сон-Куль (Левое озеро), проиллюстрирует некоторые из уже упомянутых моментов и даст представление о повседневной жизни людей.
От брода через реку Нарын легкая поездка вверх по живописной горной долине привела нас к группе кибиток, расположенных в зеленом амфитеатре, окруженном крутыми стенами из серого известняка. Необычайно аккуратная кибитка, настолько новая, что еще белая, очевидно, готовилась для нас по предложению кейгского проводника, который по собственной инициативе поехал вперед, чтобы убедиться, что все готово к нашему приему. Кибитку уже подняли, и, когда мы приблизились, ее несли в более чистое место подальше от неприятного окружения других кибиток, стад и отар.
Дюжина мужчин и женщин зашли внутрь и подняли кибитку у решетчатой ​​ограды. Под руководством человека снаружи, который выполнял роль глаз для остальных, они вслепую несли его к назначенному месту. Он выглядел как огромный жук, ползущий по дерну на дюжине пар человеческих ног.
Домашние вещи, которые были спрятаны в кибитке - груды ковров, войлока, одеял, шкур, коробок, сумок, деревянных мисок и кожаных ведер - были оставлены жалкой кучей, которую женщины добродушно перенесли в другую палатку.
Вечером наша киргизская деревня была в идеальном порядке. Десять или пятнадцать кибиток были разбросаны по довольно зеленому склону между крутыми серыми скалами. С одной стороны сотни глупых овец пытались протиснуться в центр стада.
С одной стороны, стада ржущих, лягающихся лошадей, упитанных кобыл и резвых жеребят перемежались с невозмутимыми коровами и верблюдами - неуклюжими двугорбыми животными, странно неуместными среди высоких гор и смешными в войлочных пальто, надетых, чтобы согреться и, особенно, остаться сухими.
Утром в деревне царил ужасный беспорядок. Кибитки лежали на земле в кусках, а вокруг были разбросаны предметы домашнего обихода. Должен был состояться перегон скота, и мужчины, женщины и дети суетливо готовились.
Медленно переходящие, топот стада овец, уже были отправлены на рассвете, но остальные животные резвились среди руин палаток, ожидая, когда их упакуют или посадят верхом. Мужчины общины были одеты в высокие сапоги, черные конические шляпы из плотного войлока с полями из астрахана и длинные стеганые хлопчатобумажные халаты, которые так часто промокали, что казались темными и маслянистыми.
Их главной задачей, по-видимому, было погрузить животных или поймать тех, кто еще был на свободе. Когда нужно было поймать лошадь, человек хватал шест, похожий на удочку, с петлей из веревки на конце, и без седла садился на другую лошадь, уже оседланную.
Мощные удары копытами и громкие крики заставляли обеих лошадей мчаться галопом, и иногда проходило полчаса, прежде чем петля набрасывалась на голову животного. Женщины носили тяжелые сапоги и стеганые платья, очень похожие на мужские.
Однако многие сняли верхнюю одежду и были одеты в свободные платья из белого хлопка или, в случае богатых, из великолепного шелка красного, пурпурного и желтого цветов. Рукава одежды обоих полов доходили на пять-шесть дюймов ниже кистей и заменяли перчатки, защищая от холода, особенно при верховой езде.
Головные уборы женщин, часто высотой в фут, были чудесно сшиты из множества складок белой ткани, скрученных в цилиндр. Одна складка свисала над ушами и под подбородком таким образом, что ее можно было поднять на нижнюю часть лица, хотя это делалось редко.
Из-под огромного головного убора черные волосы свисали в косы, украшенные серебром, скрепленные шнурами или кожаными нитями. На концах кос у пяток женщин свисали один-два серебряных рубля и ключи от всех семейных сундуков.
Когда одну из кибиток связали и подготовили к упаковке, маленькая шестилетняя девочка подвела верблюда ростом три метра и, несмотря на ужасные хрипы и рычание животного, заставила его смиренно опуститься на колени, подергивая веревку, прикрепленную к палке у него на носу.
Самый большой и красивый верблюд был украшен длинной красной бахромой, которая свисала с седла и с длинной, изогнутой шеи животного до головы. Когда двое мужчин надежно привязали к верблюду груз кастрюль, сковородок, коробок, войлока и частей кибитки, я увидел, как мать в шелковом платье положила своего младенца в деревянную колыбель без качалок.
Хорошо укрыв его, она привязала одну веревку к его ногам и вокруг колыбели, а вторую - к груди. Затем, несмотря на громкий плач, она беззаботно подняла колыбель наверх груза стоящего на коленях верблюда, привязала ее и накрыла младенца и груз большим ковром.
Она не хотела пренебрегать своим ребенком, но, хотя она была одной из самых жизнерадостных женщин в общине, ей, как и всем остальным, пришлось работать в тот день. Колыбели, подобные тем, в которые эта мать положила своего ребенка, печально фигурировали в сцене, которую я увидел позже.
На одинокой вершине холма среди высоких гор мы наткнулись на группу могил. Рядом с каждой из шести самых маленьких куч земли стояла пустая, обветренная колыбель. Верблюды были не единственными животными, перевозившими грузы тем утром.
Лошади ценятся слишком высоко, чтобы их часто возить, но мы часто видели мужчину с одной стороны крепкого быка и женщину с другой, каждый из которых, уперев правую ногу в бок животного, натягивал веревки, связывающие груз жердей кибитки.
Собака с обезьяньей мордой прокрадывалась позади одной из таких пар, а мимо проходила десятилетняя девочка в красно-фиолетовом шелковом платье с узорами, ожидая, когда ей помогут сесть на лошадь. Рядом с ней неподвижно стоял крошечный трехлетний бес; его круглое, удивленное лицо, длинное серое платье и сапоги на такой высоте, что он не мог согнуть колени, все это терялось под огромным куполом его черной овечьей шляпы.
Даже он умел ездить верхом, как мы вскоре убедились.
Наконец, когда все было готово, мы отправились в восхитительную поездку вверх по крутому ущелью. Дорога зигзагами петляла среди прекрасных елей, почти единственных, которые мы видели в Центральной Азии. Сначала мы проехали мимо человека на корове, затем тяжело нагруженного верблюда с двумя маленькими мальчиками, сидящими высоко на грузе, и двумя смешными верблюжатами, слишком маленькими, чтобы нести даже рулон войлока, неуклюже бежавшими позади.
Затем спокойно шли две толстые коровы с деревянными кольцами в носах, несущие груз соломенных циновок и жердей. Перед ними гордо ехал на резвом коне старый седовласый мужчина в черной шляпе и скомканном платье.
Его правая рука в перчатке покоилась в деревянной перекладине на верхнем конце короткой палки, стоявшей в стремени, а на запястье он держал охотничьего орла с кожаным капюшоном на глазах. Позади мужчины четырехлетний мальчишка, миниатюрная копия своего деда, крепко стоял на лошади, а его руки крепко держали плечи старика.
Впереди этой пары оборванный юноша, верхом без седла на годовалом бычке, спокойно бежал за табуном лошадей и жеребят. Несмотря на свою лохмотья, он выглядел счастливым, сытым и в тепле. Так же выглядели и все люди, участвовавшие в этом походе; и, действительно, все кочевники-скотоводы, которых я когда-либо встречал, казались обеспеченными.
Когда, их стада уменьшаются, и они беднеют, они вынуждены искать новые дома и заниматься земледелием, оставляя только богатых продолжать кочевой образ жизни. Как и следовало ожидать, учитывая их окружение, еда киргизов весьма ограничена по разнообразию и употребляется в простейшем виде.
Типичная трапеза, подобная той, в которой я участвовал, и многие другие, на которых я был лишь наблюдателем, скорее всего, окажется неприятной для цивилизованных людей. Однажды, когда я сидел, скрестив ноги, в кругу киргизов на нарядном войлоке, устилавшим большую часть пола богатой кибитки, вошел наш хозяин, придерживая подол своего халата, полный сухого навоза.
Этим он разжег едкий дымный огонь на камнях посреди пола кибитки и поставил вскипятить чай. Когда чай начал кипеть, он достал из решетчатой ​​кибитки тяжелую от жира и грязи ткань и расстелил ее передо мной, одновременно спрашивая всех присутствующих, стоит ли подавать сливки к чаю.
После долгих обсуждений был послан мальчик за молоком. После долгих обсуждений, мальчика послали за молоком и сливками, а хозяин поставил на грязную тряпку металлический поднос с небольшими кусочками хлеба и сахаром.
Хлеб был в виде кубиков диаметром полдюйма, таких, какие я видел, как их пекли пухлые, румяные женщины, словно пончики, в горячем жире на дне огромных железных мисок - единственной кухонной утвари. У самых строгих кочевников хлеб - большая редкость, и мне посчастливилось дать кусочек детям, которые никогда его раньше не пробовали.
После того как поднос был поставлен, наш хозяин достал из гнезда в круглой деревянной коробке несколько фарфоровых мисок, протер их другой жирной тряпкой и наполнил чаем. К тому времени, как чай остыл, мальчик вернулся с известием, что его поиски увенчались успехом.
Следом за ним шла полная киргизка домохозяйка, которая нырнула в женское святилище за украшенной тростниковой ширмой, неизменно стоящей справа от входа, и деревянным половником зачерпнула почти густые сливки из большой деревянной миски в маленькую фарфоровую, а затем перелила молоко из кожаного фляги в другую, меньшую деревянную миску.
Передавая молоко и сливки одному из мужчин, она увидела, что на подносе нужен хлеб. Опустившись на колени перед обтянутой красной и зеленой кожей коробочкой, она потянулась за спину к связке ключей с серебряными бусами, висевшей на ее длинной прямой черной косе, и, найдя нужный ключ, достала из сейфа горсть бережно хранимого хлеба.
Так началось чаепитие, и оно продолжалось до тех пор, пока не закончился чай. Каждый гость выпил три или четыре миски, но даже этого было недостаточно, поэтому каждый закончил трапезу деревянной миской «кумыса», ферментированного молока, которое до сих пор остается одним из важных продуктов киргизского рациона.
Затем, когда слуги облизали остатки еды, каждый мужчина, убедившись, что соседи готовы, поднес руки к лицу, и все в унисон погладили бороды, произнося молитву Аллаху. В течение следующего часа или двух рассказывали захватывающие истории о храбрых подвигах и путешествиях, или менее похвальные разговоры о ссорах и женщинах поддерживали оживление компании поначалу, но вскоре кумыс подействовал, и начала одолевать сонливость.
Наконец, к всеобщему облегчению, появился хозяин, и мы поняли, что настоящая трапеза уже на подходе, ведь чаепитие – это, в конце концов, всего лишь новомодное русское понятие. В руке, на конце вертела, он нес небольшой кусочек жареного жира с почкообразного хвоста овцы, которую мы должны были есть.
Достав из-за пояса свой большой нож, он отрезал кусочки и клал по одному в рот каждому гостю в качестве закуски. За хозяином шел мальчик, неся таз и медный кувшин с водой, из которого он по восточному обычаю поливал водой руки одного за другим сидящих на корточках, начиная, конечно, с иностранца, как самого почетного.
Когда киргизы протягивали руки, чтобы умыться, они делали своеобразный жест, откидывая назад длинные рукава. После умывания сразу же последовал обед - огромное количество вареной баранины в большой деревянной миске, по бокам от которой стояли две меньшие миски, полные бульона, в котором варилось мясо.

Хозяин махнул рукой над миской и крикнул:
- «Ешьте!»
Кто-то другой крикнул:
- «Ешьте!», и затем каждый киргиз, скрестив ноги, крикнул:
- «Ешьте!», и, выхватив нож из пояса, опустил руку в блюдо.
Последовавшая сцена напоминала кормление диких животных в зверинце. Каждый мужчина хватал кость ножом и зубами отрывал огромные куски мяса или жира, с сильным чавканьем и причмокиванием засовывая их в рот. Самые изысканные части, голова и печень, предлагались старейшинам пира, которые умело выкалывали глаз и вырывали язык.
Когда аппетит был утолен двумя-тремя фунтами мяса и фунтом-двумя жира, большинство гостей выпивали суп, а затем, с лениво свисающими жирными руками и жадными глазами, наблюдали, как гурман раскалывал и высасывал кость, а один или два более искусных резчика готовили изысканное рагу.
Жирный хвост, который действительно очень вкусный, был отборной частью. Печень, а также большое количество другого жира и мяса были очень искусно нарезаны на мелкие кусочки и смешаны с супом на дне одной из мисок.
Когда смесь была готова, каждый мужчина скатывал горсть и шумно всасывал ее в свой широко распахнутый рот или, в знак уважения и привязанности, вкладывал в рот соседа. Трапеза закончилась невероятно быстро - последние кости были расколоты и брошены к краю кибитки; миски с супом, а затем и с кумысом, снова передавались по кругу; большие сапоги были смазаны маслом, вытерев о них жирные руки; бороды были приглажены; и главное дело жизни закончилось.
День за днем ​​рацион такой же, как и на этом пиру, за исключением того, что мяса меньше, а кумыса больше. Баранину иногда жарят или варят в собственном жиру, или жарят на вертеле. Иногда забивают молодого жеребенка и едят его как величайшее из деликатесов.
Мясо, один раз я съел, на вкус это было что-то среднее между лучшими сортами телятины и баранины и подходило для стола самого взыскательного гурмана. Точно так же, как пищевые привычки киргизов являются результатом окружающей среды, которая вынуждает людей жить на животной пище, так и их гостеприимство является результатом той же самой среды, которая изолирует их и одновременно вынуждает к путешествиям.
Поселения так часто перемещаются, что специальных мест для путников не существует.
Тем не менее, кочевник, в поисках заблудившегося скота, в своем деле обмена животными или в своих поездках между передвижным летним лагерем и нижней долиной, где он заготавливает зимнюю траву, часто должен ночевать вдали от дома.
Повсюду люди имеют обыкновение принимать гостей, и принято ничего не платить за развлечения. Несмотря на свою одинокую жизнь, киргизы встречают путника с меньшим подозрением, чем менее космополитичный сельский житель, живущий недалеко от большого города.
Обычно, когда я прибывал в лагерь, вождь мужчина, проехавший милю или две, чтобы встретить меня, спрыгнул с лошади и отдал её слуге. Затем он подвёл мою лошадь как можно ближе к кибитке, в которой я должен был сидеть.
Когда я спешился, он подложил мне руку под плечо, чтобы помочь. Когда я коснулся земли, он поднял свою шапку - привычка, вероятно, перенятая у русских. Затем он мягко взял мою правую руку между своими и, наконец, погладил свою бороду, предлагая помолиться Аллаху.
Часто, когда мы встречали незнакомцев на дороге, они поворачивались и ехали с нами, чтобы оказать нам честь и узнать новости. Изоляция киргизов объясняет их рвение в этом последнем отношении, а обилие свободного времени кочевой жизни объясняет беззаботность, с которой человек откладывает свою работу на полдня.
Эти случайные встречи на дороге – зачастую самые интересные. Иногда, если какой - либо незнакомец проезжает мимо, мужчины поворачивают коней и сопровождают его верхом в течение часа или двух, чтобы выказать ему уважение и узнать новости.
…Однажды, когда я пересекал ледник Джукучак к югу от Иссык -Куля, пятеро мужчин появились передо мной на льду, один ехал на воле, другой - на быке, трое - на лошадях с нагруженным верблюдом в поводу. Все пятеро незнакомцев сошли с оступающихся и скользящих на льду животных и, шагая по коварной ледовой поверхности, серьезно, не улыбаясь, обменялись со мной рукопожатием.
…Они (кыргызы) очень вежливые и дружелюбные люди. Когда бы гость ни садился на лошадь, хозяин спешит помочь ему, подхватывая его под плечо и подталкивая наверх. Если случается, что гость - иностранец, а они обычно желают остаться одни в юрте, семья часто уходит или, точнее, разрешает унести свою юрту.
Это странное зрелище, когда юрту поднимает дюжина мужчин и женщин, поддерживая решетку внутри, сами оставаясь невидимыми, за исключением ног, несут жукообразную палатку через зеленую лужайку на новое место. Оставшаяся домашняя утварь лежит на старом месте, и семье приходится искать другое жилище, но за такую услугу более состоятельные семьи не берут плату.
…Другой обычай гостеприимства - прямой результат кочевой жизни и изобилия животных. Выйдя на главное Тянь-Шанское плато, я обнаружил, что свежие лошади доставлялись для меня, моих людей и даже моего багажа каждый день.
Сначала я понял из разговора слуг, что наши лошади устали и нуждаются в отдыхе, и это было действительно так, но когда предложил плату за найм дополнительных лошадей, я понял свою ошибку. Оказалось, что в этих местах предполагается, что путешественник вернется тем же самым маршрутом, каким он уезжал из дома.
В первый день он едет на своей лошади, а ночью оставляет ее для выпаса с лошадьми хозяина. Уезжая утром, он не берет свою лошадь, но ему поставляют свежую лошадь хозяина. Эту он снова оставляет на ночь, и так день за днем.
На обратном пути он забирает на каждом месте ту лошадь, которую здесь прежде оставил, и возвращает ее хозяину. На практике это выглядит не так просто. В нашем случае мы снаряжали от шести до десяти лошадей, принадлежавших разным людям в лагере, где мы останавливались на ночь.
К концу дневного перехода или иногда в середине дня мы передавали животных одному или двум мужчинам, которые шли с нами за тем, чтобы потом отвести лошадей назад. За все это люди не брали никакой платы, хотя она им часто предлагалась.
Так свободно один человек пользуется лошадьми другого. Нередко, когда мы встречали новое стадо, кто-нибудь говорил:
- «Моя лошадь плоха» и отправлялся ловить другую веревкой, привязанной, словно леска к удочке, к концу палки.
Я не знаю, насколько общим является этот обычай, но во время нашего пути смена лошадей играла столь важную роль, что избитой фразой вместо слов о погоде была:
- «Как твое «животное» сегодня? Как шагает?»
Утром он делает хозяйственные дела, труд киргизов обусловлены физиографическими условиями, которые способствуют кочевому образу жизни. Лошади и верховая езда - вот что объединяет этих людей, а их главным развлечением является «байга».
Игры, как и труд кыргызов, обусловлены теми же самыми физиографическими условиями, которые порождают кочевой образ жизни. Лошади и верховая езда составляют главную идею народа, а их самая запоминающаяся игра - «багай».
…Я видел эту интересную игру в Алайской долине. Когда мы спустились с холма на ровную долину, толпа всадников в отдалении казалась неподвижной, пока один или двое не отделились от нее, и все пятьдесят или шестьдесят устремились за ними.
Видимо, они преследовали лидера, а лидер постоянно менялся. Приблизившись, мы увидели двух галопирующих всадников, которые, проносясь мимо нас, боролись за большой черный предмет. Это была туша черного теленка.
Три или четыре человека, скакавшие за лидером, пытались поднять ее. Двое схватились за тушу, двадцать или тридцать других окружили их, и все пытались схватить теленка и умчаться с ним… После полудюжины попыток один дерзкий всадник схватил приз и поскакал через террасы вниз по склону высотой футов 100, такому крутому, что и пеший не мог бы взобраться по нему не петляя. У подножия смельчак, теснимый своими преследователями, легким галопом пересек широкий рукав реки и помчался поперек равнины, стараясь по пути снять шкуру с теленка, так как тот, кто похищает шкуру, выигрывает «багай».
…Поводом для «багая» могут быть свадьба, рождение сына, установка новой кибитки и смерть. Каким бы ни было происхождение игры, это замечательное упражнение в верховой езде.  Когда мы спускались по склону холма на ровную равнину, группа всадников вдалеке, казалось, стояла неподвижно, но один из них выскочил, и все пятьдесят или шестьдесят бросились за ним.
Очевидно, они преследовали вожака в какой-то игре, и вожак постоянно менялся. Приблизившись, мы увидели, что два скачущих всадника отделились от толпы и, подъезжая к нам, боролись за большой черный предмет, больше овцы.
Внезапно один из них перекинул ногу через него, резко дернул, едва не сбросив соперника, развернул лошадь влево и, подбежав ко мне, бросил предмет к ногам моей лошади. Это был черный теленок, без головы и ног, частично освежеван.
Внезапно трое или четверо мужчин, подъехавших сзади вожака, высунулись из движущихся лошадей и попытались поднять телёнка. Двое схватили его, двадцать или тридцать других окружили их, и все изо всех сил пытались схватить телёнка и унести его.
В этой суматохе лошади прыгали и вертелись из стороны в сторону, а все всадники пытались прорваться в центр схватки, хлестая своих и чужих лошадей, хватая их за головы и резко разворачивая, сами высовываясь из сёдел, отчаянно хватая чёрного телёнка.
Наконец один человек схватил его, перекинул через седло, положил на него обе ноги и помчался во весь опор, а за ним гнались ещё пятьдесят человек. Они не смогли его догнать, и, сделав огромный рывок, насколько позволяла терраса, он триумфально вернулся, чтобы бросить зверя передо мной и получить обычную награду.
Затем началась еще одна схватка, в которой один чересчур рьяный всадник был сбит с лошади и, по-видимому, затоптан, но, когда бьющаяся копытами толпа лошадей прошла мимо, его лошадь все еще была с ним, и он сел на нее и галопом ускакал прочь с ухмылкой.
После полудюжины схваток один смелый всадник схватил приз и поехал через террасу вниз по стофутовому склону, настолько крутому, что лакей едва мог подняться по нему, не зигзагами. У подножия отважный всадник, сильно притесняемый преследователями, галопом пересек широкий рукав реки и уехал через равнину за ним, пытаясь по пути снять шкуру с теленка, ибо тот, кто унесет шкуру, получит «багай».
Мы уехали вместе с «Дейем Баи», организатором угощения, который направлялся домой, чтобы проверить приготовление овец для предстоящего пира. Как мне рассказали, существует обычай, согласно которому состоятельные люди предоставляют козу или телёнка для «байги» (состязания), приглашают всех мужчин из одной-двух деревень принять участие в этом развлечении, а в конце устраивают пир, или, лучше сказать, плотоядную оргию.
Возможно, эта борьба за убитое животное - пережиток тех времён, когда предки киргизов действительно сражались друг с другом за добычу. Каково бы ни было её происхождение, это прекрасная тренировка верховой езды. По какой-то причине женщинам не разрешается присутствовать на «байге» или, естественно, участвовать в последующем пиру.
Полнота, с которой жизнь и характер киргизов определяются окружающей природой, делает связь между физиографией и жизнью гораздо более очевидной, чем в условиях более цивилизованных народов. Кочевой образ жизни заставляет кыргызов быть способными выносить голод, жажду и усталость, которые неизбежно сопровождают в долгих поездках в поисках заблудившихся животных.
У них нет страха перед бушующими водными переправами или скользкими перевалами, и они презирают городского жителя, который воздержится от перехода через реку, если его лошадь может потерять опору и будет смыта потоком.
В этих тяжелых испытаниях кыргыз учится уверенности в себе, а его частые встречи с незнакомыми людьми при всякого рода обстоятельствах придают ему чувство постоянной готовности и самообладания. Разговор кыргыза полон воспоминаниями о дорогах и странствиях.
…Кочевникам острота зрения необходима для того, чтобы разглядеть скот или поселения с большого расстояния.
Я с изумлением услышал, как мой проводник сказал:
- «Видите тех животных у подножия горы? Это китайские животные - яки».
Я не сразу обнаружил их: маленькие черные точки так далеки от нас, что даже при помощи сильного бинокля я едва мог отличить их от обычного скота… Имея в виду вышесказанное, не захожу ли я слишком далеко, утверждая, что свобода, сердечность и любовь, проявляемые кыргызами в их отношении друг к другу, являются, по крайней мере, частично географическим фактом, результатом взаимоотношений человека с окружающей его природой?
В Карагетине я имел возможность поближе узнать жизнь кыргызской семьи. В деревне Кичи-Карамык, я наблюдал за деревенским жителем, изготовлявшим грубые сани, которые полу земледельческие кыргызы используют для перевозки зерна и сена и которые они называют «арба», или повозка.
Конечно, мне захотелось сфотографировать это, и я попросил своего помощника Шерифа сказать плотнику, чтобы тот сел немного подальше, на свет. Шериф по непонятной мне причине ответил, что это невозможно, тогда другой помощник поставил человека на нужное место, и я сделал фотографию, не задавая вопросов.
Плотник оказался братом Шерифа, которого он не видел около семи лет.
Из вежливости братья стояли молча, пока я делал снимок, а затем обняли друг друга, как борцы перед поединком, повторяя часто и скороговоркой:
- «Саламат, саламат, саламат!» (мир тебе, мир тебе, мир тебе).
Позже я видел, как Шериф встретил другого брата, старшего из девяти, и старшую сестру, которая заменила ему мать. Седобородый мужчина, лет на двадцать старше Шерифа, буквально упал на грудь брата и плакал. История о блудном сыне выглядела бы здесь очень убедительно.
Тем временем сестра с заплаканными глазами стояла молча, пока не пришел ее черед. Обняв брата, она громко зарыдала и затем, все еще продолжая льнуть к нему, стала причитать благодарственную песнь. Так было на протяжении нескольких минут: сначала - плач, а затем - песня.
Чувствуя себя не на месте, я вышел из кибитки и сел на полу. Ко мне подошел полнощекий мальчишка с чумазым лицом и в одной рваной рубашонке. Смутная идея овладела им, что пришел некто, кого он должен приветствовать, и с очаровательной дружеской улыбкой он подошел и обнял меня своими пухлыми ручонками.
Он не боится бурных бродов и скользких перевалов и презирает городских чанто или сартов, которые боятся переходить брод, опасаясь, что их лошадь может потерять равновесие и быть смыта течением. В таких суровых условиях киргиз учится полагаться на себя, и частые встречи с незнакомцами в самых разных обстоятельствах придают ему вид готовности и уверенности в себе.
Разговоры киргизов полны рассказов о дорогах и путешествиях. Если спросить человека, как далеко до определенного места, он тут же начнет рассказывать обо всех промежуточных этапах и их трудностях. Кочевник имеет полное право часто бездельничать, поскольку его большие усилия в определенные периоды заставляют его отдыхать в другое время, но эти качества бесполезны, когда требуется постоянная работа изо дня в день.
Так происходит, что те киргизы, которые вступили в контакт с русскими, похоже, деградируют. Лень ведет к нечестности, а и то, и другое ведет к наглости и вульгарности. Смена привычек также приводит к большей нечистоте, поскольку обычаи, которые могут быть безвредны там, где лагерь переносится каждый месяц или чаще, приводят к антисанитарии там, где кибитка остается на одном месте шесть месяцев или год.
Любые перемены всегда даются тяжело, особенно таким людям, как киргизы, которые полностью адаптировались к таким необычным физиографическим условиям, как на Тянь-Шаньском плато. Не только внешние привычки, но и некоторые умственные и моральные качества киргизов в значительной степени, если не полностью, обусловлены физической средой.
Сейчас мы рассмотрим один или два из многих вопросов, где подобная связь на первый взгляд не видна, хотя я считаю, что она существует. При определении умственного и нравственного характера народа фактор важнее, чем положение женщин и, как следствие, характер семей, в которых они растут.
Если положение, а следовательно, и характер женщин, существенно зависят от физиографической среды, то следует предположить, что множество других характеристик должны косвенно зависеть от огромного влияния семьи и раннего воспитания.
Я свободно признаю, что религия, наследственность, традиции и, возможно, другие неизвестные факторы играют огромную роль в определении характера расы, но и они, в своем происхождении и развитии, вероятно, в значительной степени находились под влиянием физической среды.
Однако этим мы сейчас не занимаемся. Будет достаточно указать на некоторые способы, которыми физиография Тянь-Шаньского плато, действуя через институты кочевого скотоводства, влияет на положение женщин. Если наши выводы верны, то любой характер в той или иной степени зависит от физической среды, и, следовательно, это одна из областей, которой занимается география.
Мусульманство, как всем известно, внушает женщинам замкнутость и превращает их лишь в глупую рабыню, выполняющую мужскую работу, или в лёгкую игрушку для его удовольствия. Везде, где собираются мусульмане в городах, как я видел их в Турции, Персии, Индии, азиатской России и китайском Туркестане, этот идеал преобладает.
В переполненных деревнях и городах женщины могут работать за высокими глиняными стенами и быть запертыми в некоторых невидимых комнатах, когда в дом приходят гости-мужчины. Поддержка семьи от них не зависит, и их деятельность почти полностью зависит от воли их мужей.
Им редко приходится выходить из дома, а когда они это делают, обычно работы нет, и им легко скрывать лица. Даже крестьянки, вынужденные работать в полях, держатся в стороне и мало контактируют с мужчинами. Только самые бедные или те, кто открыто признает свою безнравственность, ходят на публике с непокрытыми лицами.
Пагубные последствия всего этого неоднократно описывались и не нуждаются в комментариях. Среди кочевников ситуация иная. Женщины всех рас, насколько мне известно, как мусульманки, так и не мусульманки, ходят без покрывала и оказывают сильное влияние на дела общины.
Их относительная сила характера очевидна из примечательного факта, что, когда туркменка выходит замуж за перса, или курдка - за турка, жена из кочевого рода, как говорят, обычно правит гаремом и часто всем домом. Универсальность контраста между положением женщины в кочевых и не кочевых мусульманских популяциях показывает, что этот контраст является результатом не расовых различий, а кочевничества.
Дом кочевника по необходимости должен быть небольшим и не может содержать двух комнат, за исключением самых исключительных случаев. Посетитель должен войти в комнату, где работают женщины, или же женщины должны работать на улице; и там, конечно же, им нельзя помешать быть увиденными мужчинами, кроме членов их семей.
Кроме того, во время миграций не остается укрытий, и женщин невозможно скрыть. Более того, их нельзя заставить закрывать лица вуалью. Никто не может работать с тканью, свисающей на лицо. Сельская женщина печет, варит пиво, стирает и доит своих немногочисленных овец и коз в уединении своего двора, где она может сбросить вуаль, будучи уверенной, что ее не увидит ни один чужой мужчина.
Кочевница же должна работать на виду у всех и не хочет возиться с неудобной вуалью, особенно когда обе ее руки заняты дойкой многочисленных овец. Соответственно, хотя киргизская женщина очень щепетильна в отношении своего головного убора, она не пытается скрыть свое лицо.
Она привыкла встречаться с незнакомцами, будь то мужчины или женщины, и делает это скромно, хотя и без робости. Действительно, она - замечательная хозяйка. Ее свобода от уединения во многом способствует, как в моральном, так и в духовном плане, возвышению ее над менее удачливыми сестрами из деревни
Другая сторона кочевой жизни способствует укреплению характера женщин. Они вынуждены в большей или меньшей степени полагаться на себя и иногда брать инициативу в свои руки. При уходе за стадами и отарами часто случается, что мужчины находятся далеко в течение всего дня, а в определенные сезоны, когда нужно косить траву в долинах, многие из них отсутствуют несколько дней.
В такие моменты женщины отвечают за все. Я приходил в лагерь из семи или восьми палаток, где никого не осталось, кроме нескольких девушек и одной-двух старушек. Девушки постарше, что неудивительно, боялись нас, но новобрачная жена вождя, шестнадцатилетняя красавица-гири, приняла нас весьма любезно, и к тому времени, как прибыли ее муж и другие мужчины, ужин уже был готов для них и для нас.
Деревенская женщина в вуали закричала бы и убежала при нашем приближении. Кроме всего этого, занятость мужчин лошадьми и крупными животными оставляет женщинам заботу об овцах, когда стада отгоняют домой вечером.
И, наконец, именно жена всегда несет ответственность за разбор и упаковку кибитки и ее установку на новом месте, в то время как муж заботится о стадах. Все эти различия между женщинами Тянь-Шаня и женщинами деревень являются прямым следствием кочевничества, и все они способствуют тому, что жена киргиза становится сильнее, способнее и самостоятельнее, а значит, и лучшей матерью.
В свете всего этого, не будет ли преувеличением сказать, что относительно свободный, сердечный и ласковый дух, проявляемый киргизами в отношениях друг с другом, по крайней мере отчасти, является географическим фактом, результатом физического окружения?
В Каратегине, в восточной части Бухары, мне довелось с удовольствием понаблюдать за внутренней жизнью киргизской семьи. Когда мы въехали в деревню Кичик Карамук, я увидел, как один из жителей мастерит примитивные сани, подобные тем, которые полу сельскохозяйственные киргизы используют для перевозки зерна и сена, и похожие на «арбы», или телеги.
Конечно, я хотел это сфотографировать и велел своему слуге Шерифу попросить плотника сесть подальше от света. Шериф, по какой-то непонятной мне причине, сказал, что это невозможно, но поскольку другой слуга поставил человека на нужное место, я сделал снимок, не задавая никаких вопросов.
Оказалось, что саночник был братом Шерифа, которого он не видел семь лет. Из чистой вежливости братья молчали, пока фотография не была сделана, затем они нежно обнялись, как борцы перед схваткой, сначала с одной стороны, потом с другой, очень часто и очень быстро повторяя приветствие:
«Саламет, саламет, саламет» («Мир вам, мир вам, мир вам»).
Позже я увидел, как Шериф встретил другого брата, старшего из девяти, и старшую сестру, которая была ему как мать. Седобородый мужчина, который был примерно на двадцать лет старше Шерифа, буквально упал с шеи брата и заплакал.
История о блудном сыне в тот момент казалась очень реальной. Тем временем сестра, вся в слезах, молча стояла, ожидая своей очереди. Упав на шею брата, она на мгновение расплакалась, а затем, всё ещё цепляясь за него, начала петь благодарственную песню; и так продолжалось несколько минут, сначала плача, а затем напевая.
Чувствуя себя не на своём месте, я вошёл в кибитку и сел на пол. После меня пришёл пухлый трёхлетний сорванец с розовым, грязным лицом и в одной скудной одежде. Смутно до него дошла мысль, что пришёл кто-то, кого он должен приветствовать, поэтому с очаровательно дружелюбной улыбкой он подошёл и обнял меня своими толстыми руками.
В этом очерке о киргизах я попытался взять некоторые из главных фактов их жизни и характера и показать, как они связаны с физиографическими особенностями Тянь-Шаньского плато. Начиная с более грубых, материальных аспектов жизни, становится ясно, что кочевое скотоводство киргизов обусловлено климатом и растительностью региона, в котором они живут.
От этого зависит форма их домов, мебели, утвари и одежды, что, в свою очередь, определяет характер их искусства. Кроме того, рацион киргизов строго ограничен характером их занятий, и это, в свою очередь, определяет множество привычек, связанных с необходимостью принимать пищу.
Другая линия рассуждений ведет от частых перемещений киргизов к характеру их гостеприимства и вежливости. И снова, трудности кочевой жизни приводят к формированию определенных умственных и моральных черт, таких как храбрость, выносливость и, к сожалению, лень.
Наконец, условия кочевой жизни определяют положение и характер киргизских женщин и приводят к формированию некоторых высших моральных качеств, таких как нравственность в строгом смысле слова, самостоятельность и даже семейная привязанность.

Источник:
Элсуорт Хантингтон. «Геологическая и физиографическая разведка в Центральном Туркестане». Глава из книги «Исследования в Туркестане». «Кочевники-киргизы и влияние невысоких горных плато». «Пульс Азии». Том 1. 1903 г.