Русский геодезист, астроном, топограф, исследователь и путешественник, капитан Генерального штаба Александр Федорович Голубев.

Уникальный исторический первоисточник - цикл очерков «Картина казахской степи 1867 года», принадлежащий перу русского геодезиста, астронома, топографа, исследователя, путешественника, капитана Генерального штаба Александру Федоровичу Голубев (1832-1866 г.г.), которые были опубликованы после его смерти в монографии «Ала-Куль» («Записки по общей географии, физической и математической». 1867 г. Т. I. «Записки Императорского Русского географического общества»).
Эти путевые и этнографические заметки, составленные очевидцем во второй половине XIX века, детально описывают трансформацию традиционного уклада жизни казахов, быт Семипалатинского округа, природу Прииртышья и Семиречья.

Текст публикуется в современной языковой адаптации исследователя Аяна Адена (впервые цифровые материалы были собраны и размещены на историческом портале E-history.kz).

А.Ф. Голубев. Картина казахской степи. 1867 г.

Часть 1.

«Мы сами и в Оренбурге, и в Сибири, бывали нередко в обществе султанов, хорошо говорящих по-русски. Они отличались от русских чиновников только национальной одеждой, в общности же были самые приятные собеседники и сотоварищи. К тому же Киргиз не охотник льстить, ласкаться, навязчиво угождать. Когда грубо приказывают ему, он показывает вид, что не понимает или не хочет понять; но если его просят услужить, оно силится угодить по мере своей возможности и радуется, что ему чем-либо обязаны. Повторяем, в военном отношении как отличный кавалерист, а в моральном как отличный солдат, Киргизский народ может быть драгоценным пособием для России в войнах среднеазиатских».

Ипполит Иринархович Завалишин. «Описание Западной Сибири». В 3 томах. Том 3. Сибирско-Киргизская степь. Москва, 1867 г.

У сторонников политики расширения Российской империи на Восток были свои противники, свои критики, которые еще во второй половине XIX века сомневались в необходимости ведения военных действий против соседей. Однако адепты «вынужденной колонизации» объясняли свои мотивы тем, что без расширения Россия не была бы «первым государством в мире по соплеменности масс, непрерывности пространства и по самым благоприятным данным для развития истинного могущества, что глубже в будущность истории, то прочнее».
Так, завоевание Польши дала России точку опоры в самом сердце континентальной Европы, Крым и Бессарабия позволили империи давить на Турцию, а Сибирь и Амур – передвинуть русские аванпосты глубже на крайний Восток.
Российская империя оправдывала свои походы нуждой в широком развитии торговли, но куда чаще - «исторической неизбежностью и божественным руководством судьбами народными». Говоря о последнем, они наверняка держали в уме князя Святослава, желавшего переселиться с берегов Днепра на берега Дуная, Иоанна III, мечтавшего о Византии и берегах Балтийского моря, прутский поход Петра I против Османской империи, «греческий проект» Екатерины II, завоевания Варшавы и Финляндии (Александр I), левого берега и устья Дуная (Николай I), все течение Амура и Уссури (Александр III) и т.д.
Другой, более разительный пример, это 130-летний процесс завоевания казахской степи, громадного пространства от Каспийского моря до Западного Китая и Коканда. Русские власти считали, что без завоевания этих территорий колонизация Оренбургского края была бы невозможна.
Поводом же к наступательным походам стали непрерывные набеги казахов при Уральской и Сибирской линиях на аванпосты на Иртыше, Ишиме и Урале, в результате которых уводились не только стада и табуны скота, но и одинокие путники.
Власти считали, что общность веры (Ислам) давала казахам нравственную поддержку татаров, возбуждала последних к измене русскому правительству. Вообще, татары часто попадались как сообщники в народных восстаниях казахов.
Одним из таких примеров был татарский мулла Алим Ягудин, который был советником, духовным другом и дипломатом у казахского хана Кенесары Касымова в годы восстания 1837-1846 годов. Подобные муллы сначала получали мусульманское воспитание в Казани, а потом довершали оное в центре классическо-мусульманской учености Средней Азии городе Бухара.
Позже они совершали хадж (паломничество) в Мекку и, получив за это звание «хаджи», при возвращении оказывали большое влияние на местных казахов. Царская администрация считала, что без расширения русских границ до Хивы и Коканда и без сжатия в стальную цепь штыков всей казахской степи немыслимо спокойствие Томской и Тобольской губерний: «Киргизы - не мирные буряты Забайкальские, не безответные Остяки, Тунгусы, Самоеды, даже и не скромные Гольды Амурские.
Их воинственный дух еще не угас, притом они мусульмане, и за спиной у них священная Бухара, пронырливые Хива и Коканд, а там... и Англия, из Ост-Индии действующая». В 1853 и 1854 году и на Сыр-Дарье, и на границе Коканда, у разбитых русскими войсками коканцев была найдена английская бронзовая артиллерия, а пехота явилась на поле битвы вооруженная ружьями со штыками и в красных мундирах. Значило ли это то, что коканцев вооружала английская корона?
Казахская степь Оренбургского и Сибирского ведомств была раскинута между 47°7' и 43°16' северной широты и между 68°38' и 94°39' восточной долготы. Она представляла собой обширнейшее степное пространство во всей Азии.
Она шла от Каспийского моря на восток до меридиана Телецкого озера и от Коканда на юг до Омской линии. На севере она граничила с землями Оренбургского и Сибирского казачьих линейных войск, на востоке - с Джунгарией, на юге - с Кашгаром, Кокандом и Хивой, а на западе - с Каспийским морем и землей Уральского казачьего войска. С севера на юг расстояние рассчитывалось до 1 100 верст, а с востока на запад до 2 500. Природными границами со стороны внутренних губерний и Сибири обычно принималось течение Урала и Иртыша, а именно вдоль линий Оренбургской и Омской, от Гурьева городка, где Урал впадает в Каспийское море до Бухтармы, где Верхний Иртыш поворачивает в китайское владение на пространстве в 3 300 верст.
Однако некоторая часть казахских орд примерно в 1810-х годах перешла в степи внутренних губерний. Из них Букеевская орда кочевала на левом берегу Волги в Астраханской губернии, а часть Средней жуза - в Кулундинской степи на юге Томской губернии.
Что ж касается сопредельных в те времена с казахской степью среднеазиатских государств, то от Западного Китая она отделялась Тарбагатайским и Алатавским хребтами и цепью Кунгей-Алатау. От государств независимого Туркестана Хивы, Коканда и Ташкента она была отделена рекой Чу, нижней частью Сыр-Дарьи и Аральским морем.
Пространство всей казахской степи в те годы никто не пытался вычислить, но исследователи полагали, что оно доходило до 40 000 кв. географических миль, что составляло почти треть территории Сибири и вдвое больше южной степной полосы Российской империи!
Эта громадная площадь делилась на степь Сибирского ведомства (23 000 кв. мили) и на степи Оренбургского ведомства (17 000 кв. мили). Местоположение представляло собой обширные равнины и плоские возвышенности, перерезанные внутри края горными хребтами от 1 000 и до 4 000 футов над уровнем океана.
Поэтому трудно было представить себе казахскую степь только лишь плоской и безлесной пустыней. Для Российской империи эта степь во многом была важнее Амура и Уссури, а природа и растительность ее не только не уступали южным русским губерниям, но и северной Италии.
Выше уже сказано, что вся казахская степь делилась на два генерал-губернаторства: Западную Сибирь и Оренбургское. Пограничная черта между ними проходила с севера на юг почти посередине страны от речки Алабуги, впадающей справа в Тобол близ Звериноголовской крепости (в Оренбургской губернии Челябинского уезда и на границе Курганского округа Тобольской), до форта Перовского на Сырдарье.
Хотя обе части составляли один и тот же географический край, но существенно разнились между собой во многих отношениях. Больше 1/8 части сибирской степи была занята горами, а на долю Оренбургской не приходилось и 1/4 гористых местностей.
В сибирской степи было больше пресной воды, и больше лесов, и растительность была разнообразнее и, наконец, почва была удобнее для хлебопашества. Впрочем, характер местностей не только не уславливался свойствами почвы и растительности, но и изменялся периодически со сменой времен года.
Оттого местные степи представлялись путешественнику то зелеными и покрытыми роскошной растительностью, то желтыми, либо серыми, а иногда и ослепительной белизны. Местами в степи встречались глубокие рытвины, промытые речками и ручьями и долины с крутыми боками.
В особенности замечательна долина Карасай, как разрешающая одно из любопытнейших геологических предположений о доисторическом соединении Аральского моря с Ледовитым океаном. Здесь надо заметить, что абсолютная высота как равнин, так и гор в казахской степи, постепенно уменьшалось от юго-востока к северо-западу.
Долина Карасай находилась западнее от реки Кара-Тургая, близ границ Оренбургской и Сибирской степи. Она простиралась с севера на юг почти на 60 верст, по дну ее проходил ряд небольших озер и солончаков, а в твердом сероватом грунте не только встречались обломки морских раковин, но и их цельные экземпляры.
Почва здешних степных равнин хоть и отличалась чрезвычайным разнообразием, но их производительность не была одинакова. Иногда она состояла из плодородного чернозема разной толщины, а в других местах - из рыхлого сыпучего песка либо из бесплодных солончаков.
Посему казахскую степь топографически делили на четыре полосы: плодородную, голодную, пески и солончаки. Конечно, резких разделений между ними не было и переходы совершались постепенно. Однако исследования тех времен говорят, что плодороднейшие местности находились преимущественно в северной части степи, а бесплодные и пески на юге ее (на юг от 49° северной широты).
У казахов отличительным признаком плодородных местностей служил ковыль, пушистые верхушки которого качаемые ветром представляли необозримые степные пространства как бы волнующегося моря. Эти плодородные степи назывались «Аман-Кыр».
Их почва состояла из чернозема, который тем толще, чем ближе подходил к горам лежавшим внутри страны. Исследователи полагали, что на этих степных равнинах мог родиться хороший хлеб, а весной их роскошная растительность восхищала путника.
Чудные цветы из семейства луковичных, ирисы, тюльпаны, пунцовые и желтые лилии, червленая сарана, перемешивались здесь с цветами и яркой зеленью бобовника, вишняка, смородины. Голодные степи (по-казахски «қатқыл») имели очень мало чернозема, или точнее сказать почти вовсе его не имели.
Тут почва состояла исключительно из глины, гипса и мергеля, а на этом неблагодарном грунте красовалась только полынь, да и та росла редко, пучками, что придавало степям темно-серый, безотрадный вид. Кроме полыни изредка же попадались тут жесткие травы баялым и кутек.
Самая обширная из голодных степей, называемая казахами «Бетпақ дала» находилась на юге от огромного внутреннего моря казахской степи Балхаша у границы Ташкента. На юге же занимали обширные пространства пески, одни бугристые, другие совершенно плоские.
Голые или сыпучие нередко переносились степными песчаными буранами с одного места на другое с неимоверной быстротой, изменяя в несколько дней вид местности. Другие были неподвижны и тверды, ибо связывались корнями разных трав и кустарников.
Последние пески были небесполезны в хозяйственном быту казахов, потому что эти травы и кустарники служили хорошим кормом для лошадей, баранов и верблюдов. Таковыми были терсекель, сагиз и другие. Но главным представителем песчаных степей служило небольшое деревцо саксаул.
Замечательнейшие песчаные пространства: Джиты-Кунур лежавшая на юге степи сибирского ведомства, Каракум, большая и малые Берсуки в степи Оренбургской. Профессор Эверсман, исследуя все эти пески, нашел их известкового происхождение.
Наконец, что касается солончаков, то они частью тянулись вдоль левых берегов рек Урала и Иртыша (по окраине Оренбургской и Сибирской линий), но самое большое пространство занимали они на юге степи. Тут, начиная от Каспийского и Аральского морей и от озера Балхаша, солончаки проходили огромными массами внутрь страны, изредка пересекаемые в иных местах горами и песками.
Солончаки состояли из ила, бывали сухими и мокрыми. В мокринах образовывались вонючие и топкие болота. От выветривающихся солей, сухие солончаки имели ослепительную белизну. Они большей частью были голы, и только по опушкам их пробивалась мелкая солянка, которую ели верблюды.
В трещинах водились ядовитые тарантулы и скорпионы. Иные солончаки вовсе не замерзали зимой и не высыхали в самые сильные летние жары, образуя непроходимые топи. Вообще вид этой части казахской степи наводил тоску на душу, повергал путника в уныние.

 «От раскаленного воздуха, убегают в горы звери и самые птицы улетают, а путнику негде укрыться, тени нет! Изнемогает он под бременем удушливо-знойной атмосферы, мучит его жажда; не дают ему ни минуты покоя бесчисленный овод, паут и мошка; а между тем лукавый степный мираж кажет ему на самом краю необъятного горизонта синеющие в далекой дали благодатные воды, озера и небывалые реки!
Среди этой опаленной солнцем пустыни, иногда сдвинутся на высоком вечно-голубом небе тучи, ждет путник освежающего дождя; но рванется степной ветер и все размечет, даже и на каплю нет надежды! Иногда этот буйно-разгульный ветер превращается в песочный симум продолжающийся несколько дней кряду!
Вздымаемая им тонкая и едкая пыль, накаленная до степного жару, носится в воздухе огромными кружащимися столбами вроде песочных сифонов и тогда трижды горе путнику! Укрыться от этого страшного урагана некуда! Везде пусто, мертво, даже звук часто не находит себе отражающего эха!
Жизнь воскресает лишь, когда приблизиться к берегам пресных вод и к горам. Это благословенные африканские оазисы, истинные цветущие острова среди сего песчаного Океана!»

 Знаменитый естествоиспытатель Гумбольдт, посетивший Западную Сибирь в 1829 году, полагал, что здешние горы поднялись из недр земных по направлению той самой трещины, разорвавшей земную кору, по которой выдвинуты хребты Алтайские.
И те, и другие схожи геологической постройкой и всеми произведениями царства ископаемого. Но кроме рудных богатств степных гор, эти горы были драгоценны как водохранилища. Без них казахская степь сделалась бы необитаемой даже для кочевников!
В горах и в горных долинах казахи всегда находили проточные воды, превосходные кормы и пастбища для своих многочисленных стад. Летом и зимой горные ущелья всегда были более оживлены людными аулами, нежели прилегавшие к ним равнинные степи.
Разделяемые между собой обширными плоскими возвышенностями, они покрывали степь небольшими горными кряжами и иногда уединенно стоящими сопками. Там, где титанические силы подземных огней действовали упорнее и продолжительнее, выдвинуты ими на поверхность степи огромные массы гранита и порфира, до 4 000 футов высоты.
Где же действие их было слабее, там горы состояли почти исключительно из глинистого сланца, известняка и песчаника, смешанных с землей и разными горно-каменными породами преимущественно в виде гальки. В трещинах гранитных масс, образовавших некоторые из степных кряжей, росли огромные вековые сосны, составляя великолепные дремучие боры, впрочем, малодоступные.
Нередко котловые углубление на самой вершине гор образовывали бассейны чистейшей как хрусталь и холодной пресной воды. Таковым был бассейн, находившийся на вершине горы, близ Каркарасинского приказа. В южной части степи (исключая местности граничавшие с китайской территорией) горы были бедны растительностью, и наружностью своей вполне выражали характер «голодной степи», но в северной части (от 49° северной широты) флора была богата и разнообразна.
В Кокчетавских, Баян-Аульских и Каркарасинских горах были местности, не уступавшие красой своей лучшим пейзажам Швейцарии и Северной Италии. Хрустальные воды, тенистые леса, гранитные скалы и яркая зелень растительности, чистый горный и боровой воздух привлекали сюда в летнее время многих больных с Омской линии попить кумысу.
Здесь в те годы только начинали устраиваться русские заселения и развиваться хлебопашество. Вообще степные горы можно было разделить на две группы: ту, которая была раскинута внутри страны, и ту, которая граничила с Западным Китаем.
Первая группа составлялась из южных отрогов Урала, проникавших в степь Оренбургского ведомства под разными названиями и из которых замечательнейший кряж есть «Мераджар-Tлу», составлявший главный водораздел в этой части степи. Он проходил с севера на юг и состоял из трех параллельных между собой каменных гряд, от которых на восток и на запад отходили боковые отпрыски оканчивающиеся уступами и сопками.
Самой высокой точкой Мераджар-Tлу была гора «Айрок» возвышавшаяся на 1 000 футов над уровнем океана. Форма ее была конусообразна и имела углубление на самой вершине, схожее с потухшим кратером. Эта гора, которая стояла на самой южной оконечности хребта, ввиду беспредельно стелившейся вдали степи, служила местным кочевникам вроде сторожевой башни.
С высоты ее, при их остром зрении, высматривали они барантовщиков, часто налетавших из степной глубины на мирных скотоводов, для отгона их стад. Цепью небольших холмов, Мераджирские горы соединялись с обширным возвышением «Усть-Урт», пустынным перешейком между Каспийским морем и Аральским.
Усть-Урт имел до 640 футов высоты и оканчивался на западе и востоке крутыми обрывами. А на севере же и на юге он сливался постепенно с прилегавшей к нему Каспийской низменностью. Алтай входил в степь сибирского ведомства в виде небольших горных кряжей и групп под разными названиями.
Одни отрасли составляли главный водораздел реки Иртыша, громадного внутреннего моря Балхаша и реки Сары-Су, а другие шли от этого водораздела на север и на юг. Главнейшиe хребты водораздела, шедшие с востока на запад: Кальбинский, Чингиз-Тау, Кызыль-Таш, Айгрыджаль, Арганат и Улутау.
Сия последняя группа занимала почти самый центр всей казахской степи, отделяя плодородную ее часть от голодной и Сибирское ведомство от Оренбургского. Улутавский хребет имел важное стратегическое значение. Он образовывал обширный лабиринт долин обильных подножным кормом и долго служил главым сборищем степным хищникам и мятежным султанам.
К тому же известно, что всяким волнениям в степи всегда рады были помочь ташкентцы, кокандцы и другие среднеазиатские владение. Здесь водворено на постоянное жительство две сотни линейских казаков, а в 12 верстах от Улутауской станицы - развалины Ташкентской крепости взятой в 1835 году генералом Броневским.
В ней тогда укрывался мятежный султан Саржан. Улутау не выше 1 000 футов. Каменистые ребра его поросли вересником, который употреблялся для построек и топлива. На постройки же употребляли здесь и песчаниковый камень.
В западных отрогах недавно были открыты медные и свинцовые руды и найдены богатые пласты каменного угля. К северу Улутау соединялся с хребтом Арганатинским, на коем растительность была лучше и который составлял водораздел рек Ишима и Тургая.
Группа его называемая «Кызыл-Таш» давала начало рекам Сары-Су, Такраю и Нуре и была узлом многих кряжей расходившихся от него по разным направлениям. Один из них образовал хребет Каркарасинский, северные ветви которого соединялись с Баян-Аульскими горами, а западные - с Кокчетавскими, оканчивавшимися у правого берега реки Ишима ниже устья реки Бурлук.
Другой шел на северо-запад, отделяя речной бассейн Сары-Су от Нуры. Наконец третий тянулся на юг и юго-запад в голодную степь, под именем Актауского хребта. Этот хребет был одинаковой высоты с Улутауским и был столь же скуден растительностью.
Но так как он находился вблизи русских караванных путей в Среднюю Азию, здесь было построено укрепление Актауское. К системе же Актау принадлежит группа «Бок-Тау-Ата» состоявшая из голых гранитных масс, отвесно поднятых с равнины.
Она лежала на правом берегу реки Токрау и считалась самой высокой из гор внутри степи. Восточные ветви Кызыл-Таша соединялись с хребтом Чингиз-Тау, состоявшим из диких и каменистых сопок. От него же на северо-восток тянулся хребет Кольбинский.
Упираясь в правый берег Иртыша и образуя во многих местах крутые утесы, живописно висевшие над рекой, он подводными скалами перерезал эту реку выше города Усть-Каменогорска и соединялся с малым Алтаем. Вершины и скаты этого хребта и его отрасли поросли густым сосновым и еловым месом, образовавшим обширные боры.
Он отделял реки, текшие в Иртыш с его левого берега, от рек текущих в озеро Зайсан-Нор и был замечателен золотыми россыпями, из которых некоторые уже разрабатывались. В заключение этой геологической картины казахской степи, важно сказать и о горных хребтах.
Они заслуживали особенное внимание как геолога, так и экономиста. Хребтов этих было три: Тарбагатайский, Джунгарский и Заилийский Алатау. Два последние суть отрасли Тянь-Шаня. Тарбагатайский хребет, соединяясь с Колбинским, тянулся с запада на восток, паралельно южному берегу Зайсан-Нора, отделяя реки, текущие в это озеро, от рек, текущих в озера Сасык-Куль и Ала-Куль.
Вершины его большей частью были покрыты вечными снегами, а главная Таш-Тау имела до 9 000 футов над уровнем океана. Северные скаты были более отлоги и покрыты лесами, южные же - скалисты и круты. Проходов было мало, а сами они были весьма трудны.
Удобнейший Хабар-Алу, через который лежал караванный путь из города Чугучак в Усть-Каменогорск, Алатау (иначе называемый и хребетом Джунгарским) тянулся с северо-востока на юго-запад на границе с китайской Джунгарией.
Он ветвист, картиннее Тарбагатайского и богаче природой. Главный пик Ак-Чупак, по исчислению академика Шренка, возвышался на 12 000 футов. С западного склона этого хребта стекали быстрые реки или впадающие во внутреннее море Балхаш, или теряющиеся в песках, не достигая его, и все пространство ими орошаемое составляло Семиреченский край.
На юге хребта лежал лучший проход Югар-Таил и шла караванная дорога из города Кульджи в Семипалатинск. Алатау связывался с Тянь-Шанем хребтом Ирен-Хабырген. Наконец, Заилийский Алатау или Кунгей Алатау состоял из двух параллельных кряжей дикокаменных гор, которые тоже составляли северную отрасль Тянь-Шаня.
Эти кряжи отделяли бассейн Балхаша от озера Иссык-Куль и тянулись с востока на запад гигантской гранитной стеной, увенчанной вечными снегами. Главная вершина - трехглавый исполин «Тангарнын-Тау», по вычислениям известного путешественника Семенова, возвышался па 15 000 футов над уровнем океана.
Здесь-то находился знаменитый Заилийский край, лучшая местность в Сибири и которую поселенные на ней линейские казаки справедливо прозвали «земным раем». Проходов в этом гигантском хребте было мало, самый удобный назывался Сентан и вел на восток от озера Иссык-Куль.
От геологии казахских гор естественна была отсылка к их минералогическому богатству. Она состояла из всякого рода металлов, из обильных залежей каменного угля и из разнородных цветных камней. Золотые россыпи были найдены в горах Кольбинских, Кокчетауских и Алатауских.
Серебро, свинец и медь, графит и цветные камни преимущественно находились в горах Каркарасинских, а каменный уголь в Баян-Аульских, Акмолинских, Кольбинских и Улутауских. К середине XIX века иссчитывалось до 480 разных приисков лишь в степи сибирского ведомства: золотых россыпей, медной руды, магнитно-железной, каменного угля, графита, цветных камней.
Золота степь давала меньше. По сведением на 1864 год (отчет главного начальника Алтайских заводов) золота было добыто в обеих казахских областях только 5 пуд. 26 ф. и 6 золотн. (а в 1857 году, 2 п. 15 фунт., значит развитие шло очень медленно).
Серебра проплавлено было 3 пуд. 14 ф. 32 золотн. (а в 1857 г. проплавногo 9 пуд. 20 ф. здесь уже было явное уменьшение производства). Между тем, содержание серебряно-свинцовой руды, получаемой в Баин-Аульских и Каркарасинских горах (например, с приисков Александровского и Степановского почетных граждан Поповых) было так богато, что в 1 пуде руды заключается от 2 до 5 зол. серебра и от 16 до 25 золот. свинца. Кроме всякого рода металлов и минералов, вся казахская степь была очень богата каменной и самосадочной солью.
Знаменитая каменная Илецкая соль (при «Илецкой защите», то есть полевом укреплении, в 60 верстах на юг от города Оренбурга в степи за рекой Уралом) добывавшаяся свыше уже 100 лет (с 1755 года) не уступала чистотой, кристальностью и тонким острым вкусом знаменитой же в целом мире Величковской в Австрийской Галиции.
Ежегодная выломка тех времен доходила до свыше миллиона пудов (в 1864 году добыто 1 608 700 пуд). Озера, осаждающие соль, большей частью тоже были отличного качества, очень многочисленны. В Сибирском ведомстве важнейшими были Колкаман, Биштуз, Ерeмeнтaуские и Буланое.
Вообще, очень замечательно то особое свойство гидрографии казахской степи, что она обильно снабжена солеными озерами и очень скудно пресными водами. Большая часть рек и речек была ни чем иным как весенними водостоками, образовавшимися при таянии снегов и исчезавшие с наступлением лета.
Даже самые значительные из здешних рек (Ишим, Тобол, Илек, Эмба) летом страшно мелели, образуя множество бродов, а иные пересыхали так, что вода в них держалась только в ямах. Хотя они сохраняли постоянное течение и в летнюю жару, но часть его совершалась под руслом реки, просачиваясь через песчаную почву.
Таковыми были Сарысу, Нура и многие другие. По этой причине почти все реки казахской степи не могли быть пригодными для пароходства, да и сам сплав дровяных плотов по ним был очень затруднителен. Исключение тут составлял только Или, впадающая в Балхаш, и Сыр-Дарья, - в Аральское море.
Военные пароходы Аральской Флотилии в те годы поднимались по Сыр-Дарье до Кунграда, а на Или и Балхаше было предпринято пароходство Кузнецовым и Ко, для открытия сообщений водным путем с Западным Китаем. От различного свойства грунта, по которому текли местные реки, встречалось нередко то странное положение, что в одной и той же реке в одном месте вода была пресная, вкусная и чистая, а в другом - соленоватая, либо горьковатая и мутная, либо наполненная инфузориями.
Так как берега здешних рек почти всегда были плоскими, то весной напор вод вне берегов был очень силен. Тогда и ручей превращался в реку, река - в озеро, озера и болота - в маленькие моря. Но такое огромное обилиe вод было мгновенно.
Наступала летня жара и недостаток орошения страны становился неприятным фактом. Из всех рек казахской степи только Ишим и Тобол, притоки Иртыша, относились к системе вод изливавшихся в океан. Все же остальные впадали в местные озера.
Ишим (по-казахски Eсил) начинался двумя источниками в горах Якши и Яман-Ниег. Сначала он тек от востока на запад, до лесистой возвышенности Джаргаш-Агач, оттуда поворачивал на север и у прилинейского города Петропавловска выходил из степи, протекая по ней более 1 000 верст.
Правый берег был выше левого и ближе подходил к руслу, посему луговая сторона была преимущественно левая, местами поросшая березовыми лесами. Справа впадали в Ишим Катгутон, Атбасар и три Бурлука, слева же - только Терс-Акан.
Все они были обильны рыбой. Тобол стекал с плоской возвышенности Ак-Тасты и шел степью более 500 верст. Сначала он врезывался глубоко в степь, образуя крутые и скалистые берега, потом долина его расширялась, имея местами хорошие поемные луга.
Он выходил из степи у прилинейской станицы Звериноголовской, принимая в себя реки Убуган и Алабугу, справа. Убуган проходил через большое озеро, имевшее до 30 верст длины и до 12 ширины, составлявшее вместе с Алабугой естественную границу между Оренбургскими и Сибирскими степями.
Озерами казахская степь была чрезвычайно богат, но большая часть их были солеными и горько-солеными. Кроме этого множество озер, у степи было три внутренних моря Каспийское, Аральское и Балхаш. Первое, лежавшее на 86 футов ниже уровня океана, подходило к казахской степи лишь своим северо-восточным берегом, большей частью низменным, болотистым и покрытым камышем.
Углублениями своими (Тюк-Карасу, Качан-Калтук и Александер-Бай), оно образовало тут два полуострова Бузачи и Мангишлак. Казахи, жившие около Каспия, преимущественно питались рыбной ловлей либо, сами промышляя, либо нанимаясь у русских рыбопромышленников.
В Каспий впадали реки Урал и Эмба. Первый тек по линейской окраине степи Орской крепости до Гурьев-городка, на пространстве более 1 000 верст, принимая в себя Орь, Илек и Ходбу. Эта приречная местность - хлебороднейшая часть Оренбургской степи и здесь казахи давно уже успешно занимались земледелием.
Урал издревле имел громкую историческую известность по Уральскому казачьему войску. Но кроме этого, имел и рыбную известность, по своей обширной рыбной торговле. Эмба же, хотя и протекала около 500 верст по степи, но устье ее было так мелко, что выход из нее в море был невозможен.
Аральское море (по-казахски Арал-Денгиз, а по древним нашим летописцам «Синее море», как Каспийское называли древние греки и римляне «Гирканским», а русские летописцы «Хвалынским») лежало по определению академика Струве только на 132 фута выше уровня Каспия.
Оно имело 378 верст от севера на юг и 250 от запада на восток. Глубина его была не выше 15 саженей. На середине лежали острова Царские. Северный берег был большей частью плоский и песчаный, западный - крутой и отрывистый, а южный и восточный - низмен, был покрыт густым камышем и кустарником.
На юге Аральское море соединялось с длинным озером Айбутирским. Оно было так же рыбно, как и Каспийское, но, прилегая к пустыне, не имело хозяйственного значения. Однако, что делает его драгоценным приобретением для колонизаторов, это то, что в него впадала река Сырдарья (Яксарт), которая под именем Нарына исходила из южной отрасли гор Тянь-Шаня в Западном Китае.
Самая большая часть течение Сырдарьи лежала в Коканде. Ширина реки была от 60 до 200 саженей, с хорошим фарватером. Таким образом, военные пароходы Аральской Флотилии всегда могли подниматься из Аральского моря вверх по Сырдарье, сдерживая беспокойных хивинцев и кокандцев.
Еще в 1853 году, пароход «Перовский» под командой капитан-лейтенанта Бутакова поднимался по Сырдарье до города Кунграда. По отзыву этого моряка, Сыр-Дарья не представляла больших препятствий для пароходства, лишь иногда замедляемого частыми изворотами реки.
Пароход «Перовский» при этом плавании отапливался саксаулом и джадовником, которые росли по берегам значительными рощами. Саксаул как топливо не уступал антрациту и был гораздо лучше, нежели обыкновенный каменный уголь.
Третье огромное водохранилище казахской степи было вовсе неизвестно России - море Балхаш. Оно имело с северо-востока на юго-запад до 600 верст, а ширина была свыше 80. Стало быть, оно было больше Аральского моря, но уже.
По вычислениям Шренка, Балхаш находился на 500 футов выше уровня океана. Глубина его доходило до 10 саженей, вода была соленой, а рыбы было довольно много. Северный берег был высок, крут и скалист, а южный - плоский, песчаный и порос высокими камышами.
Балхаш, как Арал и Каспий, был важным стратегическим пункт в отношении Коканда и Западного Китая. В него впадали реки Ангуз, Токрау, Лепса, Каратас, Или и другие поменьше, составляя Семиреченский край, чрезвычайно плодородный, с богатой растительностью и прекрасным климатом.
Замечательнейшая и полезнейшая из этих рек - Или. Она брала свое начало двумя истоками из высокого горного хребта Тянь-Шаня в Джунгарии, протекала более 1 000 верст с шириной от 60 до 150 саженей и впадала в Балхаш тремя рукавами.
Левые притоки Или образовали наиполезнейшую и богатейшую страну, нежели Семиречье, известную под именем Заилийского края. И здесь, как на Сырдарье уже было испытано пароходство. В 1856 году был доставлен в первый раз товариществом Кузвецова и Ко казенный провиант на трех судах по Балхашу и Или в укрепление Верное (город Алматы).
На Или находился город Кульджа, столица Западного Китая, что открывало путь для оживления торговли русских купцов со Средней Азией! Продолжение Балхаша составляли два обширныех озера Сосык-Куль и Ала-Куль. Последнее было очень богато рыбой и имело посередине красивый остров Арас-Тюбе с потухшим вулканом.
В Ала-Куль притом впадали значительные реки: Эмаль, на притоке которой стоит торговый город Чугучак и Урджар. Некоторые из озер казахской степи были замечательны особым физическим явлением. Они то исчезали, то наполнялись вновь.
Иной год они были глубоки и обильны рыбой, а потом исчезали, и на их днище появлялись великолепные покосы с высокой, сочной травой. Старожилы из прилинейских казаков правого фланга Сибирской Линии и из самых казахов говорили, что подобные явления сменялись одно другими через каждые 20 лет.
К этому же разряду диковинных приливов и отливов озер относится и обширное озеро Убуган, близ которого было Кишмурунское укрепление. На север от Форта Перовского верст на 50 (со степи Оренбургского ведомства) были два обширные и почти смежные между собой озера Саумам-Куль и Толе-Куль-Таша.
Первое из них принимало реку Сары-Су, значительнейшую в голодной степи. Эта река брала начало свое несколькими источниками в горах Кызыл-Таш, протекала около 700 верст, сначала на юго-запад до урочища Кара-Джар, а потом на юг, составляя в своей нижней части на значительном протяжении границу степей Оренбургских с Сибирскими.
При безводии и бесплодии почвы, в обе стороны от Сары-Су, ее долина становилась единственным путем для военных действии русских войск со стороны голодной степи. Теле-Куль-Таша принимала реку Чу, составлявшую русскую государственную границу с Кокандом.
Несмотря на отдаление той и другой от Каспийского и Аральского морей, в обеих сих реках водились морские рыбы, в особенности сомы огромной величины. Озеро Иссык-Куль, окруженное со всех сторон гигантскими хребтами, принадлежало к системе Тянь-Шаня и имело до 175 верст в длину от северо-востока к юго-западу и до 80 от севера на юг и возвышалось притом на 4 000 футов над уровнем океана.
Оно тоже было обильно всеми породами морских рыб, свойственных Каспию и Аралу. Из этого нельзя не заключить, что все моря и озера казахской степи и значительнейшие в ней реки имели и имеют между собой подземное сообщение.
В здешних степях, особливо в их восточной части, было много минеральных вод и открыто бы было еще больше, если бы дикая и пустынная местность не препятствовала распространению их известности. Однако на Арасанские воды, в 15 верстах на север от Копала, уже приезжало немало больных.
Оба Арасанских ключа были сернисто-водородными, но один из них с холодной температурой в 14° Реом., а другой теплый в 28°. В 80 верстах от Каркалинского Приказа на запад также был холодный железистый ключ Джусалы, но им пользовались только казахи.
При Арасанской же станице была построена больница, были и заведения для приезжавших лечиться, устроен также был прекрасный сад и церковь. Климат тут был мягким, напоминавший лучшие местности Крыма. Местный климат соединял в себе самые резкие противоположности.
Есть и африканский жар, есть и лютая сибирская стужа. Переходы из высшей атмосферной температуры в низшую были весьма быстры, что вредно влиеяло на всю органическую природу страны. Средняя годовая температура северных местностей была не более 1°, а самых южных около 7°.
Зима почти постоянно продолжалась больше 5 месяцев, и мороз нередко доходил до 35° Реом. В северной части, реки замерзали в начале ноября, а вскрывались в конце марта. В южной же части - в декабре и начале марта. Зимний холод увеличивался в степи частыми буранами, что впрочем было нередким явлением и в южных округах Тобольской губернии.
Эти бураны, вместе с гололедицей, бывающей после оттепели нередко в самой середине зимы, были истинными бичами степной жизни. Бураны ослабляли силы скота, разгоняли его по степи, делали жертвой хищного зверя, а часто и голода.
От сильных же морозов, вдруг наступающих после оттепели, почти обнаженная земля покрывалась ледяной корой, препятствуя скоту добывать скудный корм копытами. В 1857 году в пяти округах области сибирских казахов, погибло таким образом более 170 000 голов разного скота, в том числе до 140 одних баранов.
Казахская весна составляла только быстрый переход от зимней стужи к знойному лету. У казахов палы были обычны. Только сойдет снег и пообсохнет степь, казах пускал огонь по старой траве. Между тем как воды, сбегая с мест возвышенных в низменности, образовывали целые озера, наполняли по край ручьи и речки.

«Картина чудная, в особенности в тихую и ясную весеннюю ночь, когда вся степь куда ни окинешь глазом залита огненными струями, отражающимися как в волшебном зеркале в сонных водохранилищах весенних вод. Когда потухнут огни и войдут в берега воды - степь покрывается сочной и шелковистой травой, пестрыми цветами с яркими красками, воздух наполнен ароматами, бесчисленное множество птиц и насекомых реет над зеленой и свежей степью»

 Но это лучшее время здешней природы продолжалось недолго. Наступала середина мая, а с ней и начало лета. Жара усиливалась, сжигала почву и растительность, степь чернела, ручьи и речки высыхали, удушливый зной доходил иногда до 40° Реом.
Поднимались песочные бураны, не менее гибельные, как и снежные, а дожди шли редко (в особенности в южной части). Например, в долине реки Чу, иногда во все лето не выпадало ни одной капли воды. Песочные бураны бывали так сильны, что переносили целые горы песка с одного места на другое, засыпая ими небольшие озера и речки.
От иссушающих лучей солнца, глинистая и солончаковатая почва обожженных степей трескалась, образуя трещины часто до 2 футов ширины и такие многочисленные, что они затрудняли ход караванов. Тогда на скоте появлялась чума и сибирская язва, а на русских людей вредно действовали кровавые поносы и упорные лихорадки.
Однако с наступлением осени, солнце переставало палить, перепадали дожди освежавшие воздух и землю, которая опять зеленела и покрывалась цветами. Как краткая весна, так и краткая осень здесь были лучшим временем года, отдыхом для людей и животных.
В степи были местности прекрасные, напоминавшие не только Крым, но и Италию, например Семиречье и Заилийский край. Тут и крайностей температуры не было, и было равномерно распределение времени года, были и все данные для хлебопашества, огородничества и даже для садоводства, но это были оазисы сравнительно с громадностью степей.
Это были оазисы, сады казахской степи, защищенные горами при навеваемой с их вечно-снежных вершин прохладе и при обилии свежих горных вод. Тут росли не только великолепные хвойные леса, были вообще все деревья, цветы и травы свойственные и другим удобным местностям степи, но даже находились яблоня, барбарис, персик, абрикос, виноград, даже хлопчатник и миндальное дерево.
Здесь еще при генерал-губернаторе Гасфорде были выписаны заграничные виноградные лозы, быстро и успешно принявшиеся, акклиматизированы сарго, гаванский табак, индиго. Впрочем и северная часть (от 49° северной широты) не была лишена хорошей и полезной растительности.
Местами в виде оазисов были березовые колки, сосновые боры и небольшие рощи смешанных хвойных и лиственных деревьев. Замечателен был бор Аман-Карагайский на правой стороне реки Тобола, вблизи границы области оренбургских казахов, имевший до 50 верст с юго-запада на северо-восток и до 15 верст поперечнику.
Другой столь же обширный бор был раскинут в горах Сандык-Тау. Были местами значительные уремы. Они состояли из осокоря, вяза, тополя, ивы, ольхи, черемухи, рябины, боярышника, калины и других мелких пород. В этой части степи чаще всего встречались из кустарников таволожник, ракитник, бобовник и вишняк.
Зато, по мере удаления с севера на знойный юг, древесная растительность не только видимо уменьшалась, но даже совершенно изменяла свой характер. Тут главными представителями южной растительности являлись аргай, небольшое кривое деревцо железистого свойства, растущее в горах и по крепости своей употребляемое казахами на дротики, «батики»; вереслик тоже растущий в горах, цвета красноватого, способный к полировке и посему пригодный для столярных изделий; саксаул, растущий на песчано-глинистой почве и образующий значительные рощи; он вышиной до 2 саж. толщиной от 4 до 6 дюймов и так тверд, что скорее может быть изломан, а не разрублен лист его похож на сосновый.
Этот саксаул составлял превосходный горючий материал и при горении издавал приятный запах. Джентиль или усебенщик немного меньше и тоньше саксаула и тоже рос рощами; чагир или баялым, небольшой, но чрезвычайно твердый и колючий кустарник, которого даже не может есть и неприхотливый верблюд; на нижней части реки Или он образовывал непроходимые места.
Кукпек рос в голодной степи и в крайней нужде служил кормом для лошадей. Казахская степь, как местность скотоводная и предназначенная к этому самой природой, не могла не изобиловать кормовыми травами. Особенно были важны в хозяйственном отношении ковыль, растущий на возвышенных местах и которого было два вида. Один имел длинное перо на высоком стебле и осеменялся в мае, а другой ниже и рос кустами, созревая в июне. По мнению профессора Эверсмана, путешествовавшего по казахской степи в 1827 году, там, где родится ковыль, можно сеять и хлеб.
Рожанец рос на низменностях и если выжигать камышевые займища, то они на следующий год зарастали этой травой. Кипец был самым полезным кормом для скота и посему был здесь весьма распространен, рос он в особенности хорошо на возвышенных долинах.
Терсекень и сагиз росли на песках, а биоргун - вблизи солончаков. Эти травы находились преимущественно на юге. Сагиз же, который рос кустами, употреблялся и на топливо. Осока и камыш росли на низменностях и тем были дрогоценны в хозяйстве, что составляли хороший корм скоту в течение всего года, в особенности зимой.
Сверх сего молодой чий был очень полезен весной, когда зелень его не только употребляли в большем количестве для прокормления стад и табунов, но и плели из него циновки, заменявшие у казахов ковры, а также обтягивали ими кереге, составлявшую основу юрты.
Старый чий, достигая 20 футов высоты, был весьма пригоден в открытых местностях, доставляя защиту аулам и стадам во время зимних буранов. Царство животных было здесь очень богато и разнообразно. Казах преимущественно разводил лошадей, рогатый скот, овец, коз и верблюдов.
Казахская лошадь была среднего роста, сложена очень крепко, легка в верховой езде, терпеливо переносила стужу, зной и недостаток хорошего корма, притом не требовала обильной пищи. Все эти качества делают ее драгоценной для службы в легкой кавалерии и в казачьих войсках.
Нередко приходили известия о бегунцах, что мчали 100 и более верст без отдыха и корму. Рогатый скот, хотя и не был так крупен, как черкасский, но мясо его было лучше и вкуснее русского, притом же он был рослее и удойнее.
Казахские овцы, хотя имели грубую шерсть годную только на кошмы, зато были очень мясисты и жирны, так, что давали до 30 фунтов сала. Курдюк их, жареный ломтиками, воткнутыми на железную спицу и повертываемыми над огнем, превосходил всякий английский ростбиф.
Кумыс в питье, а казахская баранина в исключительном кушанье, составляли радикальное лечение чахотки, которая казахам вовсе была неизвестна. Особенно славились величиной и нежностью мяса Улутауские бараны. Коз разводили меньше, но пух их был так хорош, что платки из него выделываемые казачками, заслужили на всемирной Лондонской выставке 1851 года общее одобрение.
Наконец, верблюд, необходимое и столь полезное животное (в особенности для южной половины степи) был исключительно двухгорбым и разводился преимущественно для караванной торговли. Он носил на себе от 15 до 20 пудов товара и имел все драгоценные качества его породы и в других странах: терпеливость, привычку к самой скудной пище, легкую жажду, позволяющую ему быть долгое время без питья.
Все передвижение товаров с линии через степь в Среднюю Азию производилось на верблюдах. Диких животных в степи тоже было много. Сайгачи или Маргачи, дикая коза отличалась толстым и широким рылом, беловатыми лирообразными и слабопросвечивающими рогами, спина зимой желтоватая, а летом изжелто-бурая и всегда с темной полосой, брюхо белое, длиной около 5, а вышиной до 2,5 футов.
Водилась она иногда стадами до 10 000 голов. Шкура ее давала теплую даху, а мясо было вкусно и нежно. Куланы (дикие лошади) бродили тоже многочисленными табунами на юге степи. Они были малорослы, большеуши, злы и обрастали густой шерстью.
Лань, маралы, архары, серны, кара-куйрюки (небольшие дикие коровы) водились в Семиречье и в Заилийском крае. Кабаны, барсы, тигры (ирбис) водились в камышах Балхаша и Аральского моря. Медведи, волки, лисицы, зайцы, барсуки, сурки, речные выдры, горностаи, бурундуки, полевые кошки были везде в степи.
Птиц здесь тоже было много: гуси, утки, лебеди, журавли, дрaхвы, куропатки, тетеревы, глухари, кулики, а в Семиречье были и фазаны. Соловьи и жаворонки водились в Алтае. Наконец, рыбы в реках и озерах было множество: окуни, караси, щуки, язи, лини, сазана, лещи, сомы (огромной величины) и маринки.
Но казахи не были охотниками до рыбы и употребляли ее в пищу в крайней нужде. В степи же водились неядовитые змеи, ящерицы, тарантулы и скорпионы, укус которых, хоть и был неопасным, но сопровождался опухолью и болезненными припадками.
Кочевая жизнь казахов есть необходимое последствие географических условий здешней степи, представлявшей мало удобств для оседлости. Она была полна тяжких лишений, ибо лютая зима крепко давала знать о себе бедным кочевникам.
Но сами же они говорили:
«дерево стоит на одном месте и питается тем, что вокруг его находится, а вольная птица летит туда, где ей лучше!».
При таких понятиях не мудрено, что обрусение коснулось преимущественно богатых и знатных родом («белой кости», султанов, биев, старшин), а масса предпочитала прежний вековой быт. Поэтому весной, летом и в начале осени, казахи рассеивались по всему пространству степи, в места более благоприятные для скотоводства.
Но к концу осени, они собирались в большие аулы, избирая преимущественно для своих стойбищ густые камыши, ущелья в горах и вообще такие местности, где можно стадам их укрываться от лютых зимних буранов. В сих постоянных зимовках, богатые имели деревянные дома, а бедняки рыли для себя землянки, либо обносили свои кибитки плетнем из камыша и хвороста.
Однако летом казахская юрта и для русского человека представляет много приятных минут! Ее полусферическая форма и войлочный намет на складной решетине допускали частые перекочевки. Летняя духота не тяготила в ней, дождь в нее не проходил и никакой ветер в нее не проникал.
У богатых внутри юрты были узорчатые циновки из камыша, бухарские ковры, мягкие постели и горы подушек. Подобные юрты всегда были готовы для приема гостей, что уж говорить про чистый вольный воздух, постоянное движение, здоровый кумыс и сытная баранина, вид зеленеющей степи, журчанье быстрых речек и ручьев, пестрота и суетня аульной жизни…
В зажиточных аулах юрты делали из белой кошмы, что издали показывал аул оживленным весенним лагерем. Притом же весенне-летняя кочевкa была истинным праздником для степных детей природы! Джигитовка, песни, гомерические пиры, на которых зажаривались целые бараны, слегка опьяняющее действие кумыса - все это невольно развлекало и увлекало!
Иногда в течение лета аул постепенно передвигался из места в место среди такого непрерывного праздника, верст на 1 000 и более! Впрочем, степным обычаем места кочевки и пастбищ были строго разгранены и определены для каждого рода.
Без этого и кочевать было бы невозможно при таком огромном скотоводстве. Казахи были мусульманами суннитского толка. Ислам был внесен в здешние степи еще в XVII столетии хаджами (проповедниками), пришедшими из южного Туркестана.
Коран привился к казахскому народу, но обычаи предков вместе с тем никуда не уходили. Наряду с муллами были и баксы, истолкователи судьбы, представители прежних верований в добрых и злых духов. Ислам признает лишь единого Бога милостивого и вездесущого, но казахи выказывали уважение видимым предметам из мира физического.
Огромное, стоящее yeдиненно в степи дерево, гигантский камень одиноко выдвинутый на необозримой равнине служил предметом почитания. Ни один казах не проедет мимо них, не опешившись с коня и не исполнив намаз. Из мусульманской религии казахи всего легче себе усвоили многоженство, ненависть к христианам, омовение, посты, молитва по 5 раз в сутки и странствование в Мекку.
Сект между ними нет, а по роду их кочевой жизни не было и мечетей (кроме одной, при бывшей ханской ставке в Оренбургской степи). Казах был крепкого телосложения, среднего роста, глаза монгольского типа, продолговатые, лицо широкое и скулистое, волосы черные, от постоянной верховой езды с малолетства ноги колесом и ходил переваливаясь.
Удивительно тонкий слух и необыкновенная зоркость глаз были его отличительными качествами. Он ясно видел и слышал на таком огромном расстоянии. Память у казахов была превосходная. Малейший знак местности в степи (горка, ручей, камень, дерево, след) у него как на географической карте!
Он едет за сто и более версть на ас к приятелю один и всегда кратчайшим путем, не боясь заблудиться! Ум у него хитрый и лукавый, любопытства и новоохотливости много.
Принимая гостя и усадив его у своего камелька, он начинал распрашивать самомалейшие подробности:
«Кто он, откуда и куда едет, зачем; какая у него есть родня, что стоит лошадь, одежда, сбруя, оружие?»
и так далее. Бойкая речь его готова длиться хоть два-три часа кряду. Между тем, казахские песни совершенная противоположность их живой говорливости, а на склад и способ выражения этих песен много действует монотонная природа степи и сам образ жизни.
Но казахи вовсе не были запуганными дикарями, подобно остякам, самоедам, тунгусам и даже забайкальским бурятам. У казаха есть чувство своей национальности, любовь к своему родному языку, к своей истории (хотя она более устна, нежели письменна, более легенда и песня нежели летопись).
Знающие (из богачей и людей чиновных) очень хорошо русский язык и хорошо говорящие по-русски ни за что в сношениях официальных не станут объясняться непосредственно, а через переводчика. Конокрадство, баранта и кровное мщение не вывелись у казахов как необходимые последствие их образа жизни, понятий и обычаев, но казах гостеприимен, гость для него лицо священное, если он уже дал слово искренне, то и сдержит его, хотя бы пришлось поплатиться за это головой!
Иногда целый аул охотно уплатит за хищника большую пеню, но не выдаст его. Замечательно, однако, что так называемые «гражданские преступления» были очень редки среди казахов. Казахи были храбры, и нередко в битвах с калмыками и джунгарами одерживали над ними верх.
Натиск их был стремителен, они неслись в атаку с гиком, воплем, дикими восклицаниеми. Вооружение их состояло из длинной пики, топора с длинной же рукояткой, лука со стрелами, сабли или ятагана, изредка ружья с фатшем. Одежда у казаха была такой: шуба зимой, халат летом, малахай (шапка с ушами и задком), кожан (кожаные шаровары), сапоги с загнутыми носками.
Богатые носили шелковые бухарские халаты, чекмени, шапки из дорогих мехов с парчевой покрышкой. Женщины в одежде немногим разнились от татарок. Верховая езда общая всем с самого детства, оттого-то казахи были лихими наездниками.
Народ, который русские называли «киргизами», сам себя называет «кайсаками» («казахами») и лишь под этим именем известны всем сопредельным с ним среднеазиатским бухарцам, хивинцам, кокандцам, ташкентцам, даже персам и китайцам.
В сущности, киргизами называлась в старину и доселе называется особая отрасль турецкого племени, которая еще в XVII столетии кочевала в верховьях Оби и Енисея, и оттуда была вытеснена джунгарами к озеру Иссык-Кулю, где и кочевала под названием дикокаменных киргизов или бурутов.
Эти-то буруты, по свидетельству Левшина (Историческое, географическое и статистическое описание Киргиз-Кайсацких орд 1832 г.), сделавшись в XVII столетии страшными для возникавших на юге Сибири русских заселений своими набегами на Кузнецкую линию, дали повод русским пришельцам распространить название «Киргиз» и на степняков Ишимской линии, которые с начала XVIII столетия, раззоряли не только селища Омского и Ишимского округов, но проникали и за Курган.
«В сущности же «Киргиз-Кайсаки» составляют отрасль турецко-татарского племени с монгольской примесью. Они делятся (по их степным обычаям, как Калмыки и Буряты) на два сословие: благородное или «белую кость» (ак-сиюк) и чернь, в черную кость (всю остальную массу народа «карасиюк»). К благородным принадлежат все султаны (как потомки прежних ханов) и часть наследственных биев.
В очертании их лица и в складе тела, сохранился преимущественно чистый монгольский тип, что действительно указывает на происхождение бывших киргизских ханов от потомков Чингиз-Хана. Народ же более похож на Тюркменов и сибирских Татар, и это сродство объясняется еще сходством киргизского языка с татарским. Часть же монгольской примеси вошла в этот народный тип чрез Калмыков, в особенности чрез Торгоутов, бежавших в 1771 году из России в Китай и большей частью сделавшихся тогда рабами Киргизов.
Наконец, сверх рабов из пленных Калмыков, есть доселе у киргизских султанов и другие пленники из азиатцев: Персияне, Бухарцы, Туркменцы и Теленгуты. Хотя в 1842 году запрещено русским правительством Киргизам приобретать пленников и обращать их в рабство, но доглядеть за этим трудно, да и сам раб боится жаловаться; ибо мстительность Киргиза найдет его, не задремлет!
Язык Киргизов называется «джигатайским», он составляет наречиe татарского языка, только более грубое в произношении».  Казахи делятся по их родовым отношениям на Ұлы жұз, Орта жұз и Кіші жұз, то есть на Большую, Среднюю и Малую орды.
Русские летописи начинают упоминать о Киргизах лишь после покорения Казани, Астрахани и Сибири. По свидетельству историографа Миллера, хан Кучум, его отец Муртаза и часть его дружины были казахами. Стало быть, первые столкновение с ними русских начались с Ермака и с самых первых шагов завоевания Сибири.
Позже пошли у казахов начались непрерывные разбойнические войны на западе с калмыками, на востоке - с джунгарами, а на севере - с русскими. Казахи Средней и Малой орды вступили в подданство России при императрице Анне в 1732 году, Малая орда при хане Абулхаире, а Средняя - при хане Шемяне (который был современником Абулхаира).
Так в 1819 году султан Сюк, сын хана Абылая, был принят под покровительство России с частью подвластной ему Большой орды, кочевавшей в Семиречьи и в Заилийском крае. Другая же часть этой орды вступила в подданство России не ранее 1843 года.
В 1801 году один из сыновей хана Малой орды Нуралы, султан Букей, избегая мятежей и беспорядков, волновавших степь по смерти его отца, перешел со своими приверженцами на правую сторону реки Урала, в Астраханские степи, положив этой миграцией начало Букеевской орде.
Киргизы Малой и Средней орды управлялись с начала их вступления в Русское подданство своими ханами. Но впоследствии, в 1818 году, царская администрация упразднила ханскую власть в Средней орде. То же самое было сделано и в Малой орде (в 1829 году) после смерти хана Ширгазы.
А со смертью хана Букеевской орды Джангира (в 1843 году) ханское звание было упразднено и в ней и она поступили в ведомство министерства государственных имуществ под главным начальством Оренбургского генерал-губернатора. Что же касается Большой орды, кочевавшей в Семиречьи и в Заилийском крае, то казахи этой орды управлялись тремя султанами.
К середине XIX века Букеевская орда имела совет из русских чиновников и казахов по избранию народа и под предсдательством старшего султана. Над этим советом, вместо прежней пограничной комиссии, было учреждено в 1839 году «областное правление» с военным губернатором.
Поэтому вся часть степи Оренбургского ведомства была обращена в «область Оренбургских Киргизов» под главным начальством Оренбургского генерал-губернатора. К этой же области была причислена и Малая орда или зауральские казахи.
Эта орда была разделена на 3 части. В каждой части управлял султан, которому подчинялось от 20 до 30 тысяч кибиток. Помощники у него были из достаточных начальников и аульных старшин. Суд и расправа производилась по степным обычаям.
При султане были также переводчик и письмоводитель, а для приготовления в эти и другие должности по степному управлению учреждена была в Оренбурге школа на 30 мальчиков из казахов. Дети же султанов воспитывались в Оренбургском Неплюевском кадетском корпусе.
Казахи Малой орды платили по 1 р. сер. с кибитки и притом обязаны были службой при русских военных отрядах в степи. После бунта в 1845 года Кенесары Касымова, в разных пунктах степи, имевших стратегическую важность, были построены укрепления, снабженные достаточным гарнизоном и артиллерией: Новопетропавловское при Каспийском море, Форт Перовский при реке Сыр-Дарье, Оренбургское при реке Тургае и Уральское при реке Иргизе.
Они сообщались между собой и с линией хорошо проторенными дорогами, исключая песчаные местности. Средняя орда принадлежала Сибирскому ведомству и вошла в 1854 году в состав двух степных областей: Семипалатинской и Сибирских Киргизов.
Областное правление и военные губернаторы находились в Семипалатинске и Омске. Военным губернаторам подчинялись и все войска, находившиеся в их области. В областных советах под председательством военного губернатора, кроме русских чиновников, заседали и по одному члену из казахских султанов, как представители своего народа.
Области делились на округа, подчиненные окружным приказам. В Семипалатинской было 5 окpугов: Внутренний, Аягузский, Кокпектинский, Копальский и Алатавский. В области Сибирских Киргизов их было пять: Акмолинский, Каркаралинский, Кокчетавский, Атбасарский и Баян-Аульский.
Приказы находились около середины своих округов. Они были составлены из трех русских заседателей и двух казахских под председательством старшего султана, избираемого обществом султанов и утверждаемого правительством на три года.
Этот председатель, по званию своему, считался в чине майора нашей службы. Канцелярии приказов состояли из секретаря, столоначальников и переводчиков. Так как приказы наблюдали за порядком и спокойствием в степи, за улучшением быта ее жителей, исправным взносом ясака, да и следственная часть по раскрытию преступлений и сам суд в их руках, то, значит, они соединяли в себе все обязанности градских и земских полиций с властью судов окружных.
Воровство, хищничество без насилия и всякие маловажные проступки судились биями по степным обычаям, но грабеж, измена и убийство – по русским законам и русским судам. В каждом степном округе находилось от 15 до 20 волостей, в каждой волости от 10 до 12 аулов, а в каждом ауле от 50 до 70 кибиток.
Волости управлялись волостными султанами и биями, а аулы – старшинами. Все они избирались народом, с утверждения местного русского начальства. Ясак казахов Средней Орды был следующий: со 100 баранов по 1 р. сер., со 100 голов рогатого скота по 8 р., а со 100 лошадей по 13 р. с. в год.
Кроме этого определенного ясака, они не несли никаких повинностей, а только обязаны были давать лошадей под проезд их начальства. Большая орда кочевала в Семиречье и в Заилийском крае, составляя Алатауский военный округ.
Этот округ не управлялся приказом, а тремя султанами по числу родов, на которые разделилась орда, под начальством военно-окружного начальника. Эта орда никаких повинностей не несла и ясак не платила. Не следует воображать себе казахскую степь совершенной пустыней, доступной только кочевникам.
Вот в каком положении находилась 1 января 1864 гоад сибирская часть степи, по отчетам военных губернаторов обоих степных областей. В Семипалатинской области считалось 184 275 человек. Из них казахов 144 793, а русских государственных крестьян 1 746 человек.
Заводов было: кожевенных 19, мыловаренных 5, свечной 1, с производством на 82 926 р. с.; ярмарок 7. Купеческих капиталов: 1-й гильдии - 3, 2-й - 189 на сумму 800 000 р. с. Почтовых станций - 87 с 822 лошадьми. Городских доходов было 12 170 р. и 83,5 к. с., а расходов 11 738 р. и 66 3/4 к. с.
Учебных заведений 27 с 994 учащимися. Церквей 3 (все в степи). 1 женское училище (в Семипалатинске) с 21 учащимися. В области Сибирских Киргизов было жителей 290 332 человек, а из них казахов 267 721 человек.
Но по официальным сведениям еще позднейшим, число казахов во всей степи обоих ведомств простиралось приблизительно:
Если трудно вычислить число кочевников, передвигавшихся круглый год со своими стадами на пространстве от Каспийского моря до Западного Китая, то еще труднее вычислить их стада. Во многом это сложно, потому что основываться приходилось лишь на показания самих казахов.
При этом у хозяев была выгода утаивать по возможности число голов, чтобы платить меньше ясака. Например, в Средней орде (95 000 кибиток и 370 000 человек) показали казахи. Лошадей было только 942 000 голов, рогатого скота 321 275, а баранов и козлов 3 664 000 (верблюды не объявлялись, ибо не подлежали подати).
Вообще, все благосостояние казахов было тесно связано с численностью и целостью табунов и стад, поэтому скотоводство и составляло их главную промышленность. Вся деятельность этого народа сосредоточивалась на этом важном предмете.
Однако казахи заготовляли на зиму овес и сено для своих стад (в особенности баранов), строили теплые хлевы из камыша, тростника и соломы. У богатых нередки были и деревянные дома на зиму, да и европейский комфорт проявлялся. Но все-таки они питают врожденную антипатию к земледелию.
Но здесь следует заметить, что казахи были непредрасположены к хлебопашеству по очень основательными причинам - хлеба они ели мало. Общую их пищу составляли баранина, конина, молоко, курт и кумыс. К чему же им хлеб после такой сытной пищи, притом же и к их образу жизни приноровленной здесь самой природой?
Хлебопашество было тяжелым трудом, требовавшим хороших земель и часто неблагодарным. Он был необходим для оседлого и стесненного населения, где немного разгуляешься. А y казаха была громадная и частью привольная степь, лошадь, баран, рогатый скот на просторе.
Кроме скотоводства, было у казаха подспорье в хозяйстве звероловство, и немаленькое. В степи водились лисица, волк, кабан, заяц, корсук, сайгак, сурок. Есть в лесистых местностях медведь, а около Балхаша и тигр. Птицы тоже было много, рыбы, обилиe соли и подавно.
Все это у казахов составляло важные статьи хозяйства и даже торговли. Звериные меха шли на линию и в Среднюю Азию, равно как рыба да соль. Наконец, казахи с выгодой занимались караванным извозом на арбах и телегах.
Они перевозили среднеазиатские товары из степи на пограничные меновые дворы, доставляли тоже верблюдов и вожаков для проходивших через степь караванов, в передний обратный путь. Здесь надо пояснить, что караванные пути перекрещивали казахскую степь во всех направлениях: с юга на север и с востока на запад.
Когда едешь степью, то на поверхности пути везде раскинулись темными лентами, проторенными копытами верблюдов и тяжелыми азиатскими колесами товарных арб. Иной богатый казах держал для караванного найма до 500 верблюдов.
Число караванов определить с точностью нельзя, ибо официально известны лишь те, которые приходили к линии и от нее отходили, но и официальные данные простирали это число до 150 и до 200 в год через одну лишь степь сибирского ведомства.
Казахи сознавали всю огромную выгоду для них торгового движения. Еще в 1735 году, по просьбе хана Малой орды Абулхаира, был выстроен для торговых сношений казахов с русскими Оренбург, а в 1745 году был основан и Петропавловск, для торговли со Средней Ордой и тоже по просьбе ее хана Абул-Маxмета.
Кроме этого, казахи быстро усвоили значение кредитных билетов. Все это придавало торговле большое развитие. Например, в 1820 году на Сибирской, Оренбургской и Уральской линиях было выменено разного товару лишь на 115 000 р. с., а в 1862 году привоз простирался уже до 5 348 438 р. с. и отпуск до 4 431 772 р. с.
В том же 1820 году было пригнано на Петропавловский меновый двор разного скота только 70 000 голов, а в 1860-х ежегодно пригонялось свыше 100 000 голов одного рогатого скота и почти до миллиона баранов. Впрочем мена не ограничивалась Петропавловском, Семипалатинском и другими мелкими таможенными заставами по линии.
В самой степи уже были учреждены ярмарки, значительнейшие из которых происходили в Кокчетау и Акмоле. Среднеазиатская караванная торговля состояла из хлопчатой бумаги, марены, сухих фруктов, изюма, кишмиша, урюка, цицварного семени, мерлушки, мягкой рухляди, бумажных, полушелковых товаров, халатов и прочего.
В Среднюю Азию отпускались полуситцы, плис, нанка, миткаль, юфтю, тюменский товар кожанный, сукна, медные и железные изделия, посуда, сундуки. В особенности же вывоз хлопчатой бумаги быстро увеличился, чему много благоприятствовала окончившаяся североамериканская война.
Конечно, среднеазиатский хлопок был далек добротой от американского, однако толчок, данный этой важной статье привоза, вынуждал среднеазиатских производителей обрабатывать тщательнее свои плантации. Наконец, торговля с Западным Китаем производилась преимущественно в пограничных китайских городах.
Казахи пригоняли туда большей частью скот, выменивая его на чай и шелковые материи.

А.Ф. Голубев. Картина казахской степи. 1867 г.

Часть 2.

Семипалатинск, областной город Семипалатинской области, был построен под 50°24' и 23'' северной широты и под 97°55' и 33'' восточной долготы от меридиана Ферро и по определению немецкого натуралиста и географа Александра фон Гумбольдта, посещавшего Западную Сибирь в 1829 году, возвышался над уровнем океана на 710 футов.
Город располагался на правом и высоком берегу реки Иртыша или, точнее, речки Семипалатинки, которая была протоком большого русла и находилась ближе к городу на 150 саженей. Весной песчано-залежная коса (остров) между Семипалатинкой и Иртышем поднимался общими обоим руслам водами.
Этот город был одним из важнейших пунктов торговли России со Средней Азией и товарооборот его был сравним с показателями Петропавловска в Тобольской губернии и Троицка в Оренбургской. Он находился в 4 028 верстах от Петербурга и в 3 355 верстах от Москвы.
Что касается других более близлежащих городов, то тут стоит отметить Усть-Каменогорск, находившийся в 205 верстах, Кокпекты - в 360 в., Сергиополь – 271,25 в., Копал - 634 в., а город Алматы (укрепление Верное) в Заилийском крае - в 1 014 верст.
Важно добавить, что города Копал и Верное в 1865 году отошли к Туркестанской области. Кроме своего важного торгового значения, Семипалатинск был не менее важен для русских войск и стратегически. Дело в том, что, соединяясь с Омском свободным плаванием по первостепенной реке Иртыш, он между тем был крайним значительным военным городом на пути вглубь Средней Азии.
От него до Ташкента можно было добраться за 40 дней караванного хода, преодолев 1 003 версты, до Кашгара – те же 40 дней и 1 135 верст, до Кульджи - 25 дней и 665 верст, а до Чугучака (значительного города в западном Китае) - за 12 дней и 378 верст.
Поэтому Семипалатинск делал ближе не только внутренний Китай, но и даже Индию. Почва в Семипалатинске и его окрестностях большей частью представляла из себя наносный песок, однако на глинистом сланце иногда можно было встретить и пласт гальки.
Берега Иртыша здесь тоже состояли из сланца, кое-где прорезанные толстыми кварцевыми жилами. В 7 верстах к северу от города находился сосновый бор с песчаными дюнами, а на северо-западе березовые леса, тополя и тальники.
На Иртыше было пять поросших тальником, тополем, березой, черемухой, багульником и разными плодовыми кустарниками островов. Осенью и зимой ширина реки здесь составляла около 200 саженей, а весной в разливе и вовсе доходила до 400.
Вода была мягкая и здоровая, красной рыбы, в т.ч. осетра, стерляди и тайменя, было очень много, не говоря уже о множестве простой рыбы. Судоходство от Омска было совершенно свободно, хотя были и пороги, но уже за Семипалатинском, вверх по течению реки к Усть-Каменогорску и Бухтарме, где судоходство было и не нужно.
С 1862 года с Тюменью установилось правильное и даже беспрепятственное для больших пароходов пароходное сообщение. Семипалатинск имел до трех верст в длину и до 1,5 версты в ширину (со скотским выгоном в 8 672 десятин и 181 квадратных саженей).
Город был очень красив и был хорошо обстроен. В городе было всего две каменные церкви и семь мечетей, из которых одна была каменной соборной с двумя минаретами прекрасной архитектуры, строительство которой закончилось лишь в 1862 году.
Из 8 997 человек населения к 1 январю 1864 года, 4 806 человек исповедовали Ислам. Расположение города было похоже на расположение других городов Сибирской и Оренбургской линии, будь то Омск, Оренбург или другие бывшие стратегические пункты военного времени XVIII столетия.
В центре стояла крепость, а вокруг - казачий, русский, татарский, ташкентский форштаты. Здесь находились штабы 7-го Западно-Сибирского линейного батальона и 8-го округа Сибирского казачьего войска. В городе было 2 каменных казенных, 13 деревянных и 4 общественных домов.
Что касается частных, то всего 1 каменный дом и 1 128 деревянных. Здесь была построена обширная гражданская больница, уездное и приходское училища, единственная во всей области женская школа с 21 ученицей (всех учебных заведений в области было 27 с 994 учащимися), 7 школ-медресе, по одной при каждой мечети и 1 казачья полковая школа.
В целом, Семипалатинск содержался чисто, на площади перед крепостью был разведен бульвар и высажены в два ряда тополи. В Семипалатинске располагался центр гражданского военного управления областью, здесь жил военный губернатор, который также командовал всеми войсками, расположенными в области.
Общество военных и гражданских чиновников города было довольно большое и оживленное, да и торговавшее мусульманское сословие жило сытно и чуралось общительности и веселья. Местных купцов из почетных граждан было 378 человек, иногородних – 109 и так называемых «иногородних гостей» - 20.
Ревизских мещан было 1 185 человек (женщин 1 021). Размер всех городских равнялся 9 898 рублей и 44 копейки серебра, из которых на содержание полиции и пожарной команды отпускалось 2 632 р. 19,25 к., на содержание судебных и хозяйственных учреждений - 3 035 р. 58,75 к., на приходское училище - 433 р. 50 к., на квартирование войск - 225 р. на содержание мостов и взвозов - 45 р. 28,5 к. на поддержание общественных заведений - 153 р. 39 к. и на дополнительные расходы по городу - 3 463 р. 48,5 к.
Впрочем, за исключением Семипалатинска, который считался в числе самых людных и богатых городов региона, города области только начинали зарождаться. Согласно отчету за 1864 году Семипалатинского военного губернатора Главного управления Западной Сибири всех городских доходов во всей области было только 12 170 р. 83,5 к. сер., а расходов 11 738 р. и 66,1 к. сер.
Климат здесь был умеренным, морозы очень редко доходили до 30°, летом же и в тени температура доходила до 32°. Однако старожилы говорили, что за последние 35 лет жара сделалась сноснее. Старожилы помнили, что зной прежде был так велик, что жители с 8 часов утра до 7 часов вечера вынуждены были запирать ставни, а на раскалившемся уличном песке нельзя было ходить босиком.
Даже куриное яйцо, положенное в этот песок, жарилось в 10 минут! Из метеорологических наблюдений, произведенных Русским географическим обществом в Семипалатинске с 1854 по 1865 год включительно, следует, что самая высшая температура была в июле 1865 г. 30,0°, в августе 1858 г. - 30,3°, а в мае 1860 г. - 30,5°.
Самая же низшая температура была зафиксирована в феврале 1856 г. 30,0°, в феврале же 1859 г. 29,5°, а в январь 1864 г. – 29,5°, в декабре - 30,0° и в феврале 1865 г. - 30,0°. Таким образом, по временам года, средняя температура на зиму была 13,62°, весну - 1,17°, на лето - 15,79°, и на осень - 2,82°.
Вообще же средняя температура всего года равнялась 19,54°. Другими словами, открытая, степная, безлесная местность давала себя чувствовать резким холодом зимой, а удушливым жаром летом. Господствующие ветры - восточный и юго-западный – были холодными, дули с гор, но хуже всего были южный и юго-западный ветры, дувшие из-за Иртыша с казахской степи.
Зимой они превращались в сильные снежные бураны, а летом в песчаные ураганы и в обоих случаях иногда столь сильные, что валили заборы и срывали крыши. Дожди, как это было замечено во всех сухих степных местностях, большей частью падали ливнем и нередко очень рано.
Так, например, в 1855 году первый дождь был 20 февраля при 4,58°, а в 1859 г. 7 марта - при 3°. Грозы были нечастыми, но сильными, и тоже являлись иногда очень рано.
В 1859 г. 1 марта была гроза с громом и молнией. Кроме комет Донати в 1858 г. и безыменной в 1862 г., 28 декабря 1862 года в 7 часов вечера было в Семипалатинске так называемое «отверстие» (chasma):
«Было пасмурно. Вдруг верхние слои воздуха разделились в одном месте надвое, и открылось большое пространство неба с ярким солнечным светом! Зрелище было чудное, великолепное, но, к сожалению, почти мгновенное!». 16, 17 и 18 февраля 1856 года пал в Семипалатинске сухой пыльный туман желтоватого цвета.
От этой пыли, при падении ее на землю, почернел снег. Пыль эта покрыла пространство от Семипалатинска вверх и вниз по Иртышу в каждую сторону на 60 верст, к северу-западу верст на 70, а к юго-востоку – более, чем на 160. Эта сухая пыль падала так плотно, что в 50 саженях нельзя было различать предметов.
12 декабря того же 1857 года в два часа и 45 минут по полудни было в Семипалатинске землетрясение, продолжавшееся до 5 секунд. Впрочем, местный климат был здоров, только сух, что и понятно, если говорить об окраине громадной, маловодной и песчано-глинистой степи.
Обычными здесь болезнями были лихорадки и горячки, но смертность была невелика. По отчету 1864 года, умерло 242 мужчин и 203 женщины и родилось 240 мальчиков и 222 девочек (из них незаконнорожденных - 19). От оспы было привито 218 младенцев.
Иногда могла появиться сибирская язва на лошадях и рогатом скоте, но на людей она переходила очень редко и то лишь при неосторожном уходе за больным скотом. Она начиналась тем, что у животного на брюхе появлялся подкожный, твердый продолговато-круглый желвак величиной с куриное яйцо.
Если врачебное пособие не было подано вовремя, то он увеличивался через 2-3 дня и животное издыхало. Местные жители употребляли следующее лечение: распаривали в горячей воде листовой «линейский» табак, потом листья его натирали мылом, посыпали на них мелко истертый нашатырь и привязывали к больному месту, переменяя несколько раз в день и обмывая брюхо животного табачной водой.
Это средство было довольно действенно. К сожалению, здесь, как везде в Сибири, ощущался острый недостаток во врачах. В Семипалатинске почти на 9 000 жителе (8 997) был только один городской врач. Здесь не было даже городских больниц, а заболевавших жителей и арестантов городовой тюрьмы отсылали на лечение в батальонный лазарет 7 линейного батальона.
Более того, в 1860 году купцы Токарев и Исаев пожертвовали капитал на постройку больницы, которая обошлась в 6 300 рублей.
Вот что об этом 6 июля 1863 года писал старший советник Семипалатинского областного правления Н. Абрамов:
«больница еще не открыта, пока по представленному начальству предположению будут определены средства для ее содержания!» и так три года стоит городская больница, предназначенная для города в 9 000 ж. об. п. и еще не изыскано средств ее открыть. Кажется, надо было сперва подумать о том, «чем ее содержать, а потом уже построить?».
Само собой разумеется, что в Семипалатинске не было и обычной аптеки. Даже ветеринарный лекарь был один в таком месте, где скотоводство и коневодство составляли одну из важнейших статей благосостояния жителей области.
В Семипалатинске весна начиналась рано. Примерно 10 марта холмы Соми-Тау (в 45 верст. от города, на северо-запад) начинали обнажаться. В середине этого месяца поднимались на севере лебеди, гуси и утки. 25 числа тепло иногда доходило до 20°, улицы высыхали, зелень становилась ярче.
С 10 апреля начинали пахать под ярицу, а с 15-го числа - под овес, рожь и пшеницу. С 20-го распускалась береза и начинала цвести черемуха. В начале мая все уже было в полном цвете! С первых дней июня начинали понемногу косить траву, а около 15-го числа поспевали огурцы.
Около 10-го июля поспевали арбузы и дыни. Семипалатинск славился своими большими и вкусными арбузами и дынями. Арбузы были здесь весом до 15 фунтов, а дыни до 12. С 15-го числа начинался общий сенокос, а вслед за ним и страда.
В августе поспевали все огородные растения, а в начале сентября уже шла их уборка, кроме капусты, которую убирали в конце месяца. С 15-го ноября устанавливался санный путь. В период времени с 1854 по 1864 год, самое раннее замерзание Иртыша было здесь 3-го ноября (1836 г.), а самое раннее вскрытие - 29-го марта (1839 г.).
При таких климатических условиях, естественно, что производство здесь было то же, как и в умеренной полосе. Всякие хлеба рождались хорошо, было трав обилие. Огородный овощ был отличный. Скота было много, домашней птицы тоже.
Чувствовался лишь недостаток в металлических и минеральных породах, да и леса было мало. Но это был общий недостаток всех южных степных местностей.
Из насекомых замечателен был только тарантул (Aranca tarantula, Linn.):
 «Этот род паука, темно-серого цвета, величиной меньше грецкого ореха, кожа на нем волосистая, 8 ног, рот имеет две челюсти, острые и сложенные как клещи, два усика. Челюстями своими тарантул ранит кожу человека и испускает из них белый как молоко яд.
В минуту укушения чувствуешь жгучую боль. Укушенное место тотчас вспухнет, горит, зудит и краснеет; в самом месте укушения образуется водянистый пузырь и вокруг него рожевидная опухоль. Делается во всем организме жар и боль; появляются жажда, теснение под ложечкой и позыв на рвоту.
Киргизы вылечиваются от укушения тарантула, обмывая пораженное место кумысом с примочкой из него же, либо если нет кумыса то кислым молоком. Втирание прованского масла тоже полезно. Овца ест тарантула безопасно, посему он инстинктивно боится ее и бежит от запаха овчины либо войлока из овечьей шерсти.
В жарких полях степи, где тарантула больше нежели в Семипалатинске, казаки ограждают себя от него спаньем на подобных войлоках или подстилая под себя овчинные шубы. Тарантул живет в земляных норах».
Семипалатинск учреждался и поддерживался с целями чисто административными, либо стратегическими, либо торговыми.
Еще в царствование Петра I сибирский губернатор князь Гагарин, писал государю:
«что в Малой Бухарии, около города Эркени на реке Сыр-Дарье есть золотые россыпи».
К слову, князь Гагарин, хотя и был искусным и умным администратором, много полезного сделавший в Сибири, был впоследствии повешен в Петербурге за взяточничество. Тогда считалось, что золото в россыпях в Бухары есть, что это факт, ибо еще в XVII столетии бухарцы, приходившие с караванами в Тобольск, продавали там это золото на вес.
Малая Бухария состояла тогда под властью джунгаров. Гагарин предлагал завоевать Эркени, а на пути следования в эту среднеазиатскую Колхиду за «золотым руном» строить крепости, чтоб обезопасить тыл войскам и иметь укрепленные складочные места для продовольствия.
Петр I, получив донесение Гагарина, послал в 1714 году к нему подполковника Бухгольца. Тот заложил в 1715 году Ямышевскую крепость, но джунгары, встревоженные появлением в их местах русских войск, требовали от Бухгольца ухода, а по получении отказа, обложили крепость со всех сторон так, что после двухмесячной осады русские были вынуждены уйти.
Это произошло весной 1716 года. Бухгольц, поднимаясь по Иртышу, заложил тогда Омскую крепость. В 1717 году подполковник Метигоров снова заложил Ямышевскую крепость, а в 1717 были заложены Железинская и Колбасинская.
В 165 верстах ниже последней дворянин Василий Чередов основал Семипалатинск, который осенью 1718 года был достаточно хорошо укреплен подполковником Ступиным и тогда же в нем построили деревянную церковь имени Св. Антония и Феодосия Печерских. В 1719 году генерал-майор Лихарев привез в Семипалатинск из Абалакского монастыря список с чудотворной иконы Абалакской Божией Матери, который именовался «Абалакско-Семипалатинский».
Есть версия, что Семипалатинск получил название от «семи развалин» джунгарских. Историограф Миллер, путешествуя по Сибири, нашел в тюменском архиве, грамоту царя Михаила от 25 октября 1616 года, в которой эти «палаты» были названы «каменной мечетью».
Вокруг было много курганов. Даже не раньше 1853 года, при планировке площади, на которой стояли эти «семь палат», под новую таможню, были найдены могильные склепы с человеческими остовами, разными вещами из стекла, янтаря, сердолика, лоскутья шелковых материй, медная кайла, и даже модные женские булавки с головками, изображающими птиц.
Нередко находили в таких склепах и золотые вещи. На том, который открыт в 1883 году, лежал надгробный камень с иссеченным на нем человеческим лицом. Длина этого камня была почти в сажень. Генерал-поручик Шпрингер, назначенный в 1763 году начальником всех сибирских линий, окончательно устроил Семипалатинскую крепость. Потом, в 1783 году, с учреждением Колыванского наместничества Семипалатинск стал уездным городом.
В 1796 году это наместничество было упразднено, сделав Семипалатинск заштатным городком Тобольской губернии. В 1804 году его причислили к вновь открытой тогда Томской губернии. В 1822 году по «Сибирскому учреждению» графа Сперанского была учреждена Омская область и Семипалатинск опять был назван окружным городом этой области.
В 1838 году Омская область закрылась, и Семипалатинск снова стал заштатным и снова причислился к Томской губернии. Наконец 19 мая 1834 года, из частей находившихся на левом фланге казахской степи, т.е. из Кокпектинского и Аягузского внешних округов, из Семипалатинска, Усть-Каменогорска и земель казахов, кочевавших на внутренней стороне сибирской линии по правую сторону реки Иртыш, и наконец - из селений по Иртышской линии, от крепости Железинской до Малонарымска включительно, была образована Семипалатинская область.
Семипалатинск был возведен на степень областного города, а казачьи станицы Аягузская, Кокпектинская и Копальская стали окружными городами.
Семипалатинску был дан герб:
«на лазоревом поле щита золотой навьюченный верблюд, а над ним серебряная луна и пятиугольная звезда; щит этот увенчан золотой городской короной».
Но, невзирая на все эти колебания административных мероприятий, Семипалатинск, благодаря своему счастливому местоположению, постоянно рос и хорошо обстраивался. В 1864 году в городе торговали 84 купца в 43 лавках и 21 бухарец и ташкентец (кроме крестьян и иногородних приказчиков), сумма объявленных капиталов простиралась до 236 400 р. с.
Торг же с возов в особенности был важен в зимних базарах. Тогда съезжались туда линейские казаки с рыбой, бийские крестьяне с медом, маслом, мукой, овсом, казахи с кошмами, армячиной, алачей, сырыми кожами, мерлушкой, овчинами. Казахи покупали также много хлеба.
Иногда приходило в течение зимы за хлебом до 1 200 верблюдов, которые поднимали до 20 000 пудов муки и зерна. На верблюда обычно клали 4 капа (мешок из армячины), в каждом же капе мерный вес 4 пуда муки, зерна, либо железных и чугунных изделий, сундуков, ситца, плиса, сукна, платков, навок, линейского табака в листах, одним словом, все, в чем нуждался казахский домашний обиход.
Подобная базарная торговля доходила до 200 000 р. Цены же на жизненные припасы здесь были дороже, нежели в южных округах, но все же сносны. Так, ржаная мука стоила 90 к., а пшеничная - 1 р. Наконец, что же касается караванных путей чрез казахскую степь в Среднюю Азию, то они обычно совершались на верблюдах.
Каждый верблюд нес на себе тяжести от 16 до 18 пудов, а запряженный в телегу или сани до 50 пудов. Шли они обычно гуськом, привязанные один к другому. Годовому верблюду прокалывали носовой хрящ и вдевали в оный палочку либо кость, к обоим концам которой привязывали веревочку, служившая уздой.
Верблюду годился всякий корм. Что лошадь ела через силу и побуждаемая уже голодом, то служило надежным кормом верблюду. В степи не везде можно было встретить и чистую проточную воду, но верблюд пил соленую, горькую и застоялую.
Он даже мог прожить два-три дня без пойла, а все-таки нес свою ношу без видимого изнеможения. Сверх сего, драгоценное качество верблюда состояло еще и в том, что он не требовал такого ухода как лошадь. Остановились ли на кормовку, нужно только потянуть верблюда за веревочку, привязанную с двух сторон к палочке, продетой у него сквозь ноздри, и он тотчас становился на колени.
Вожак, обычно казах, без труда сбрасывал с его горба седла, тюки, освобождал его и пускал на волю. Треножить верблюда, указывать ему корм и пасти его вовсе было не нужно. Он не отходил далеко от становища и сам искал себе корм.
Наедался он скоро и лежал ночью на одном месте. Утром верблюд опять становился на колени и давал класть на себя ношу. Так проходил он в течении дня до 50 верст. Для дальних путей караванных употребляли верблюдов не моложе 6-7 лет.
Верблюд жил от 40 до 45 лет и мог служить в караванной ходьбе постоянно 25 лет. Ходить же караванами на лошадях не везде в степях было удобно, потому что есть горы, крутые спуски и подъемы, грязь в солончаках от дождей и речных весенних разливов, глубокие сыпучие пески.
Лошадь же в таких местах скоро отбивала себе ноги, да и на еду была прихотлива, ежедневно требовала хорошей воды. Жизнь, нравы и обычаи не только в Семипалатинске, но и во всех окружных городах обеих областей, для русского населения были одинаковы: чиновники и офицеры служили, компания их всегда особняк, купцы торговали, мещане частью были хлебопашцами, а в большинстве ремесленниками и так далее. Это все относилось лишь к обществу христиан всех исповеданий.
Но мир мусульман был совсем иным. Таким образом, здесь было два общества, каждое со своими правами и обычаями, со своим особенным воззрением на жизнь. Русские жители Семипалатинска были не так хорошо и крепко сложены, как северяне и даже жители южных округов Тобольской и Томской губерний.
Женщины тоже были не так красивы как северяшки, которые пришли некогда из поморских городов и частью из Новгорода. Даже наконец и щеголеватости в одежде, и того трудолюбия здесь вовсе не было. Хлебопашество в очень ограниченных размерах, огородничество, изредка мелочная торговля и ремесло - вот их занятия.
Но татары был народом торговым, промышленным, предприимчивым, деятельным, трудолюбивым и зажиточным. Дома их составляли лучшую часть города. Они были хорошего роста, крепки, в одежде щеголеваты, вообще красивы.
Татарки были очень милы: лица нежные и белые, черты правильные, глаза и волосы черные, взгляд веселый. И мужчины, и женщины были живого и общительного характера. Летом татарки были охотницами гулять за городом, целыми женскими кампаниями (мужчины в эти пикники не допускались, кроме детей-мальчиков) пили где-нибудь в лесу или на острове чай, ели сласти, проводили целый день, с 10 часов утра до заката солнца. Ташкентцы, которых здесь называли сартами, занимали особый квартал в Татарской слободе и имели свою особую мечеть.
Они наружно не походили ни на татар, ни на бухарцев, ни даже на казахов. У них были смуглые лица и большие черные бороды. Они подпоясывали халат широкими кушаками, на голове носили чалму из бумажных материй пестрых цветов, а обыденно высокие мерлушатые шапки.
Зимой сверх халата они носили шубу, крытую сукном либо бумажной материей. Главнейшим их занятием была торговля, потому и жили они очень зажиточные. Дома, как и у татар, были хорошей постройки, иногда и очень большие.
Они имели своего «старшину». К примеру, Мир-Курбай-Аупов был жалован в 1861 году чином хорунжего, золотой медалью на шею на Владимирской ленте и потомственно земляли. Наконец, здесь жило до 50 семейств шала-казахов (казахское слово, означавшее «неполный казах»).
Это были либо потомки беглых, либо беглые бухарцы, хивинцы и кокандцы, почему-либо вынужденные укрыться в степи и уже «оказахившиеся». По положению сибирского комитета от 19 марта 1854 года, 50 семейств их приписались в мещане, a 626 семейств распределены по внешним округам области.
Мусульмане строго держались Ислама. У них здесь, как было сказано выше, было 8 мечетей. При каменной соборной служил ахун, а при прочих муллы. Мусульманские праздники «байрам и курбан» справляли они с большим торжеством, и тогда Семипалатинск представлял самую веселую, самую пеструю, самую оживленную картину.
Ташкентцы, татары и казахи разгуливали по улицам в дорогих шелковых халатах, женщины в парчевых канфовых и шелковых платьях с золотыми на груди вышивками и жемчугом (татарки по обычаю набеленные и нарумяненные, с насурмленными бровями).
Разъезжали все они по гостям, к родным и знакомым. Молодежь же и даже мальчишки лет 10-12 скакали на конях с дорогими седлами по улицам во весь карьер. В домах было угощение. В комнатах на дорогих бухарских и ташкентских коврах ставили столики вышиной с 1/2 аршина с пловом, казы, жареной бараниной и бауырсаками.
Подавали и пряники, сливочное масло, мед, фрукты и азиатские сласти. Пили чай и кумыс. Бывала и «байга». Расстояние бралось до 30 верст от Семипалатинска, а скакали мальчики лет 12-14. Метка ставилась обычно на степном выезде города.
Вообще, семипалатинские татары и ташкентцы были народом трудолюбивым, деятельным, показывавшим добрый образец русским.

А.Ф. Голубев. Картина казахской степи. 1867 г.

Часть 3.

Ко второй половине XIX века казахи, жившие в Семипалатинском округе, равно как и казахи всей казахской степи от Западного Китая до Каспийского моря, при ежедневном столкновении с русскими, под влиянием обрусения, постепенно видоизменялись.
В Семипалатинске они шли в батраки (работники), пастухи, многие начали заниматься хлебопашеством, даже ремеслами и мелочной торговлей. Но это не был истинный быт казахов. За ним исследователи отправлялись вглубь степи, понимая, что, чем дальше проникаешь в нее, тем кочевник становился ближе к природе его окружавшей.
Там, в казахской среде, русские города, русские шумные казачьи станицы с трудом и скрипом претворяли в жизнь идею колонизации края. Они же жаловались, что с невероятным усилием шло привитие внешности цивилизации, с усилием втягивались дети степи и буйной воли в формы русской администрации, мол, казахи плохо осваивали русские требования порядка и законности.
Таковыми русские колонизаторы считали Семиреченской и Заилийский край. Семиречьем, или Семиреченским краем, называлось все плодородное пространство, заключавшееся между Сергиополем (Аягузским округом) и Кокпектинским, Алатавским округами и землей киргизов (бурутов).
Тут в громадное внутреннее море Балхаш впадало множество речек, и несколько довольно значительных рек, в том числе Аягуз, Лета, Аксу, Каратал и Или, а из области сибирских казахов - Токрау и Сарысу. Впрочем, собственно впадают в Балхаш только 6 рек, а Токрау теряется в песках не дойдя до этого моря, равно как и многие другие реки и речки этой части степи.
Но все воды Семиречья были очень быстры, растительность была великолепная, климат мягкий, а в Заилийском крае – и вовсе южно-европейский. От Семипалатинска до города Сергиополя дорога шла на расстоянии 27,25 версты, через пикеты от 22 до 37 верст один от другого.
На этих пикетах располагались сибирские линейные казаки, содержались контрактовые почтовые лошади и земские - для проезда чиновников. Сообщение окружных приказов между собой и с линией производилось по этим военным дорогам безопасно и безостановочно, хотя иногда давался проезжему, по предосторожности, казачий конвой.
От Семипалатинска на Копал и потом в Алматы (укрепление Верный) военная дорога шла внешними Аягузским, Копальским и Алатавским округами. С линии местность сперва была степная и ровная, но далее встречались отроги хребтов Колбинского и Чингиз-Тау, не доезжая до Сергиополя.
Потом дорога шла около реки Аягуза и оконечности моря Балхаша, а проехав Копал опять становилась гориста до Алматы. Езда была очень оригинальна! Казачьи и казахские лошади, чистые степняки мчали тарантас (где местность позволяла колесную езду) на славу, со страшным гиканьем ямщиков, с гарцеванием конвоя и всеми принадлежностями азиатской поездки.
Удобств было немного, за исключением некоторых хорошо населенных пунктов, как, например, Копал и Алматы. За то в хорошее летнее время, или точнее сказать в конце мая, когда не было еще жары и зноя, житье в этой части степи и езда по ней были не лишены не только приятности, но и поэтической прелести.
Многие местности вовсе не походили на степь. Гор много и небесплодных, а покрытых роскошной растительностью. Проточных, светлых и чистых вод тоже много. Зелень трав и яркие краски цветов восхитительны! Но самое любопытное здесь - это кочевой быт степняков, это сами казахи.
Города, степные укрепления, казачьи станицы не разнились от того, что можно было встретить внутри Сибири и на линии. Быт их был тот же, с той только разницей, что подальше от русского мира. Но аульная жизнь, столь согласная с картинами природы ее окружавшей, вырастила здоровый и полный жизненных сил народ, воинственный и сносливый в лишениях походных, которого приблизительно насчитывали теперь до 855 000 человек, а в сущности гораздо более миллиона.
Физические и климатические условия части степи, занимаемой кочевьями казахов Среднего жуза по реке Ишиму и вдоль южно-сибирской линии до озера Нор-Зайсана на окраине Семиреченского края имело много особенностей.
От жара и зноя иные реки иссякали навсегда, другие же едва просачивались сквозь пески, превращаясь в буйные потоки лишь при таянии весенних снегов. Геологические перевороты земного шара выдвинули здесь на поверхность огромные пласты хряща и щебня, покрывшие собой большие пространства и на которых в течении столетии не мог накопиться слой растительной земли способной для культуры, для лесов и трав.
За рекой Сарысу степь была безводна, покрыта песками и солонцами так, что не только животное, но и птица не находила себе корма. Наконец, так как казахская степь занимала по своему положению северо-западную часть азиатского материка и представляла местность открытую и удаленную от океана, то она и характеризовалась континентальным климатом с крайностями зимней и летней температуры.
Воздух сух, облака редко сгущались до той степени, чтобы образовать дожди, которые мало орошали эти пустыни. Земля по твердости грунта засыхала весной. Летом жара до 40° в тени, ночи душны и растительности нет отдыха.
К тому же около Балхаша и за рекой Сары-Су снегов почти вовсе не было. Все эти причины действовали вредно на скотоводство и казахи иное лето были вынуждены переходить своими стадами по 300 верст и более, чтобы находить им удобные пастбища.
Впрочем, из-за возвышенности всей этой площади, из-за сухого и твердого грунта, не допускавшего вредных испарений, климат был здоровым, болезни хронические были редки, а эпидемий вовсе не бывало. Холера, два раза посещавшая Западную Сибирь, в 1848 и в 1853 годах, сюда не проникала.
Казах, непрерывно подвергнутый крутым переменам местной атмосферы, уже свыкся с жаром и морозом: они не действовали резко на его крепкое здоровье. Редко жаловался он и на нездоровье, предоставляя природе излечивать посетивший его недуг.
Казахская степь, на ее громадном пространстве от Западного Китая до Каспийского моря, имела столько физических особенностей, что едва ли здесь можно было акклиматизировать какую-нибудь другую породу скота, кроме местной, с тем, чтобы сохранить ее особенные качества.
Ни одно из европейских скотоводств с их рациональными и учеными приемами не подходило под те условия, при каких живет казахский скот, то есть, пастись без всякого ухода, переносить всевозможные лишения: скудный водопой, плохой корм, непогоду под открытым небом, сушь и зной лета со внезапными изменениями температуры, лютые зимние морозы и страшные снежные бураны, которые иногда загоняли до смерти многочисленные стада и погребали их под ворохами снега.
Все, что можно было тут сделать - это озаботиться улучшением местных пород скота и в особенности лошадей, которые, освоившись с местным климатом столетиями поколений, сохранили дикий пыл, неутомимость, сносливость и отвагу своих родичей в знойных пустынях Средней Азии.
Случные конюшни и образцовые фермы также принесли бы немалую пользы. Но о хозяйстве казахов в те годы здесь мало заботились, что и неудивительно, ибо и о хозяйстве русских крестьян не заботились тоже. Казах в середине XIX века заботился лишь об увеличении численности скота и нисколько не хлопотал об улучшении породы.
К тому же, само скотоводство было распределено очень неравномерно: султаны, богатые бии, торговцы нередко имели до 10 000 голов, а общность скота на душу, средним числом («Отчет военных губернаторов обоих степных областей», 1864 год) не превышало 2-х лошадей, 1 штуки рогатого скота и 10 овец.
Джетаки (бедняки) нанимались в пастухи (койшы) к богатым, в батраки к линейским казакам, даже группировались целыми улусами у линейских городов, станиц и селений, но все это лишь поденный кусок хлеба. При распространении земледелия, в удобных для того местностях казахи-земледельцы были опытнее крестьян внутренних губерний, ибо тщательное возделывание земли и искусственная ирригация посредством «рыков (каналов), проводимых на пашни из соседних озер, рек и речек, им были известны известны.
Однако казахов, занимавшихся земледелием, было меньшинство. Они сеяли просо, пшеницу, ячмень, а в огородах сажали капусту и картофель. Но земледельческих орудий у них было мало. В отчетах 1860-х годов показывалось, что казахов, занимавшихся земледелием, было до 1 000 семей, высевавших до 2 000 четвертей разных хлебов.
Конечно, на почти миллион человек населения это было очень мало, но все же желание было. Казахская степь в ее общности представляла еще много средств и выгод для сильного развития скотоводства. Однако так как население росло, да и русское сельбища размножались, то пределы кочевок становились год от года ограниченнее.
Каждый род строго ограничивал свои кочевья в известных пределах, и если казах еще упорно держался своего быта, однако не далеко было то время, когда соха не будет в презрении, а слово «ишинга» (земледелец) перестанет быть ругательством.
К тому же в последние с 1820-х годов, многие народы обратились к земледелию. К таковым можно было отнести бурятов в Забайкалье, каракалинцев и туркмен в Астраханской губернии, даже некоторые роды Малого жуза в Оренбургском ведомстве.
Да и соседи кочевников служили блестящим примером, ведь известно, что хивинцы, кокандцы, ташкентцы и бухарцы довели земледелие до высокой степени совершенства, в особенности разведение садов, посев овощей и возделывание не только хлебных, но и других ценных растений.
Что же касается промышленности казахов, то она ограничивалась выделкой бараньих и лошадиных кож, сборкой арб (телег) и деревянной посуды, работой принадлежностей кибитки (решет, веревок, войлоков), выделкой железных стремен, огнив, насечек к седлам и кожаным сумкам, плетением из сыромятного ремня конской сбруи.
Многие жили охотой на диких зверей, добывали и продавали соль, ходили на рудные промыслы для заработков, нанимались для караванных перевозок товаров, на линию и в Среднюю Азию. Женщины, кроме ухода за скотом (что было крайне редко) шили себе и мужчинам одежду, валяли войлок, вышивали шелками по сукну и плису.
Торговлей же у казахов мало занимались. Тут главными проводниками ее и лучшими деятелями были бухарцы, ташкентцы, хивинцы и татары. Отпуск торговый состоял из лошадей, рогатого скота, баранов и разных мелочей казахского хозяйства.
Считается, что и сами казахи охотно торговали бы, но пути в обе стороны были далеки, не говоря уже о хищнических замашках среднеазиатских владетелей и русские таможенные и ветеринарно-полицейские бесконечные писанья и формальности, много стесняли их.
С казахами ташкентцы, хивинцы и бухарцы меняли шелковые и бумажные материи, дабы, выбойки, татары (в особенности казанские) – сукно низких сортов, плис, нанку, миткаль, чугунные и железные изделия, казанские кожи, кунгурские и тюменские, русские купцы и разъездные приказчики - сукна, парчи, бархат, сундуки и ларцы, золотую и серебряную монету и прочее.
В казахской торговле единицей ценности служил баран и соответствовал 1 рублю серебром. На этом основании корова, например, стоила от 8 до 10 баранов, 13 бараньих шкур шли за 1 барана, лисица была равна 1 барану, куница 2.
В «сотовке» (пограничной мене, на линии) 1 аршин обыкновенного сукна (по-русски до 2 р. с. аршин) - 4 барана, 8 аршин простого ситца, миткаля и нанки - 1 баран; красная кожа лучшего сорта - 6 баранов; чугунный котел ценился по числу четвертей в окружности: 12-четвертной, например, идет за 9 баранов; топор и ручная мотыга - 1 баран; чугунный кувшин, очаг для котла, - 1 баран.
Хотя к русским деньгам казахи приучались трудно, но обычно деньги шли лишь в уплату ясака, да на покупку мелочи. Так как скот составлял (в особенности бараны) нормальную единицу ценности для казаха, заменявшую ему в мене деньги, то взглянем на данные степного скотоводства.
Оно состояло из трех главных пород: лошадей, рогатого скота и баранов (овец). Были и верблюды, но в незначительном числе. По сведениям 1860-х годов, видно, что лошадей было до 1 000 000 голов, рогатого скота до 500 тысяч и баранов до 4 000 000.
Верблюдов - до 50 000. Но цифры эти были довольно условные: сосчитать число скота у казахов было абсолютно невозможно. Можно было только сказать на основании наглядной местности, где народ скотоводством был богаче.
Так, например, из всех внешних округов казахской степи Сибирского ведомства самым богатым считался округ Каркаралинский, где было 253 244 лошади, 48 409 голов рогатого скота, 2 320 000 голов баранов. При населении же в 65 000 человек приходилось на душу около 4 лошадей, 1 рогатая скотина и 17 баранов.
Об истинном же богатстве скотом в казахской степи лучше судить можно по пригону скота к Петропавловску (в Тобольской губернии). В 1863 году пригнано было на мену: рогатого скота 100 000 голов, а баранов громадная цифра – 450 000 голов, ценностью все в 2 423 000 р. сер. (полагая круглым числом по 13 р. сер. за скотину и по 2 р. 50 к. с. за барана).
Скотоводство при тщательном за ним уходе и сбережении, умножалось быстро и почти прогрессивно, так что в хороших хозяйствах в течении 3-х либо 4-х лет оно могло удвоиться. Но, к сожалению, нередки страшные падежи. В 1857 году пало 29 323 лошади, 3 813 голов рогатого скота и 139 739 баранов.
В 1836 году лошадей 101 399, рогатого скота 11 938, а баранов и другого мелкого громадная цифра – 452 234. В 1838 году в одном Каркалинском округе (названном в отчете военного губернатора богатейшим) пало от заледенелости снегов 82 729 штук.
Происходило это потому, что редко казах строил на зимовку сараи и то только для мелкого скота, а большая часть защищалась от лютой степной стужи ущельями гор, камышами, густо растущими у окраин озер и рек, тальником и другими местами, защищенными самой природой.
Немногие тоже запасались на зиму сеном, да и сама заготовка его была несоразмерна количеству скота. Сено скашивалось поздней осенью, по возвращении с летнего кочевья, а тогда трава, высохшая на корне, теряла уже свою питательность.
Масса народа даже и этого не делала, а оставляла свой скот на всю зиму при подножном корме. Тогда скот был вынужден выдирать себе корм копытами из-под снега, а если случалась гололедица, то и этого скудного корма он себе добыть не мог и погибал тысячами.
Сами морозы окоченевали скот до того, что он не в силах был разгрести и снега, и тоже погибал голодной смертью. Наконец, когда на беззащитный в открытой степи скот обрушивался страшный снежный буран, целые стада гибли в этой снежной могиле.
Если же скот к весне и оставался жив, то едва передвигал ноги и подвергался изнурительным болезням. Летом же нередки в степи были засухи, трава выгорала, корма не было, а мириады паутов, мошки, комар, овода убивали скот не хуже морозов.
Счастье казаха, что природа дала местному скоту некоторые противодействия, иначе существовать ему было невозможно. Так, например, чтобы баран (овца) мог переносить голод как верблюд, она дала ему жирный курдюк на хвосте, а в защиту от стужи положила не внутреннее, а наружное сало под самой кожей.
Лошади и рогатый скот тоже были готовы к самому скудному корму и способны были после сильнейшего истощения быстро отъедаться. Пробежав 100 верст, казахская лошадь, чтобы не пасть, требовала лишь часового отдыха, горсти корма и глотка какой бы то ни было воды.
Миновав степной городок Сергиополь, где была церковь, сотня домов, окружной приказ и кое-какие торговцы, следом шли арасанские минеральные воды, в 29 верстах от другого окружного городка Копала, в 328 верстах от Аягуза.
Источники эти находились при Арасанской казачьей станице и протекали у подошвы одной из отраслей Алатауских гор. Здесь Алатау поднимался на 11 000 футов над уровнем океана. Величественные пики его вечно покрыты снегами.
Климат тут был умеренным, жара смягчалась холодом со снежных вершин Алатау. Минеральные воды били двумя ключами - теплым и холодным: теплый - в 28,5°, а холодный - в 16,5° по Реомюру. Запах воды был сернистым, вкус ее был щелочным и серным.
Ее употребляли в ваннах и внутрь от худосочия, завалов, ран и язв. Долина Арасана (называемая тоже «Джатысу») была окружена отрогами Алатау и орошалась речкой Биен. Отсюда к югу, до громадного озера-моря Балхаша было только 88 верст.
Согласно исследованиям Светаева, истинная температура большого ключа была не выше +25° Р при 3° атмосферного воздуха, а малого - не выше + 14° Р. и при 3° же атмосферного воздуха. Вода (как он описывает) имела вкус вяжущий, содержал в себе значительное количество водорода и хлорокислых солей.
Близ самой поверхности ключей отделялись пары серного запаха. Кроме излечения вышесказанных болезней, они были полезны в затвердении печени, английской болезни, золотухе, сифилисе, истерике, подагре, нaкожных болезнях. Казахи уверяли, что эти воды уничтожали бесплодие женщины.
Самое удобное время для курса лечения - с половины апреля до половины июня. От Аягуза до Копала экипажная езда была очень удобна. В 1857 году здесь было поселено несколько казачьих семейств. К середине века станица стала довольно многолюдной и хорошо обстроилась.
В публичном, роскошно разросшемся, саду росли на открытом воздухе персики, абрикосы, груши. Виноградные лозы, выписанные из Крыма и из Южной Франции генералом Гасфортом быстро акклиматизировались. В целом, Копал был хорошим окружным городком.
В нем было до 300 домов, до 2 000 жителей, штаб 10 сибирского казачьего полка и местопребывание копальского военно-окружного начальника. Были в городе и русские, и среднеазиатские купцы. Общественная жизнь при значительном числе гражданских и военных чиновников была довольно приятна.

А.Ф. Голубев. Картина казахской степи. 1867 г.

Часть 4.

От Копала до укрепления Верный (город Алматы) местность становилась гораздо гористее, климат - ощутительно мягче, растительность - еще роскошнее, нежели на Арасане и в окрестностях Копала. Именно эту местность в те годы называли «Сибирской Италией».
Здесь быт казахов, при благоприятных климатических условиях, был чисто-скотоводческим, а характер местного населения был не так миролюбив, как в северной части степи. Подстрекательства кокандцев тут происходили чаще, и не проходило и года, чтоб отряды, выходящие из Алматы, не были вынуждены отбрасывать кокандцев, либо вторгавшихся в чужие земли, либо волновавших орду.
В середине XIX века считалось, что настойчивость, с которой производилось постепенная колонизация степи, и здесь принесет богатые плоды в очень недалеком будущем, тем более, что по обилию превосходных земель и пастбищ колонизация представлялась здесь более удобной, нежели в других степных местностях.
Русские колонизаторы считали, что в период с 1854 по 1866 г.г., то есть с открытия областей Семипалатинской и Сибирских Киргизов, гражданственность, тишина и порядок сделали здесь громадный шаг вперед: «Слушая рассказы о прошедшем, о тех смутах и беспорядках, которые еще недавно волновали степь, о хищнических набегах одного аула на другой, разграблении караванов, убийствах русского человека, где только сие было возможно и удобно, убеждаешься, что нынешняя администрация удачно применена к здешней столь исключительной местности, особливо, если принять во внимание извечную дикость Киргиза, невежество его и грубость, ставившие ни во что закон, порядок и подчиненность».
Впрочем, казахи тех лет были в состоянии ценить блага гражданственности. Степняки усвоили мысль, что лишь спокойствие есть необходимое условие мирного развития их быта и прочная основа их благосостояния. В указанный период грабежи и убийства случались реже, судебные следствия уменьшались как в числе, так и в важности.
Например, в области Сибирских Киргизов число преступников, подвергшихся уголовному суду (1859-1861 г.г. «Отчеты военных губернаторов», юридическое трехлетие) было очень ограничено. Кроме того, ссылалось в Дальнюю Сибирь ежегодно в среднем от 2-х до 3-х человек на население в 267 721 человек.
Из преступлений у казахов были особенно часты конокрадство и баранта. Конокрадство, впрочем, было грехом и русских в Тобольской и Оренбургской губерниях (тому много способствовала местность и возможность сбыта в соседние губернии), но баранта была специальностью сугубо-казахской.
В глазах казаха она вовсе не была преступлением, скорее «не совсем хорошим поступок» и ей без зазрения совести можно было похвастаться перед своими родичами. При этом надо заметить, что баранта (хищнический отгон скота, табуна лошадей, а в былые годы и разграбление аула) не был уделом бедняков и златоискателей.
Ей занимались и на большую руку богатые казахи, нередко даже султаны. Во всех других случаях, кроме баранты и конокрадства, казахи не были ворами и редко посягали на чужую собственность. В конокрадстве, например, казахи редко сознавались, хотя улики явно бросались в глаза, а его одноаульники скорее соглашались сложиться и заплатить за украденную лошадь, чем выдать соплеменника.
В трудах И.И. Завалишина «Сибирско-киргизская степь» рассказывается, что не знавшему казахского языка речь казаха казалась умышленно грубой и дерзкой, но это происходило частью от его флегматического характера, а частью и от сочетания самих звуков языка.
Завалишин писал, что несмотря на то, что казахи были народом проницательным и смышленым, однако «с первых ваших слов, хотя бы вы и отлично говорили по-киргизски, не думайте, чтобы Киргиз раскрыл вам свою душу, выказал вам все свои чувства.
Нет! Он сперва выпытает вас самих порядком: расположены ли вы сами к нему, готовы ли вы сами ему сочувствовать? Зато если подметит в вас искреннее дружелюбие и ласковость неподдельную, то и сам сделается откровенен».
Далее он писал, что у казахов было еще одно достоинство - это совершенное отсутствие умышленной изысканности в выражениях, то есть замашки рабски поползать. Если казах стал о чем-либо просить, то говорил это смело и просто, не робел.
В обществе между русскими ставил себя тотчас с ними на равную ногу, охотно соображался с чужими обычаями, не имея замашки отличать себя от прочих и резко выставлять себя среди несоплеменников:

«Мы сами и в Оренбурге, и в Сибири, бывали нередко в обществе султанов, хорошо говорящих по-русски. Они отличались от русских чиновников только национальной одеждой, в общности же были самые приятные собеседники и сотоварищи. К тому же Киргиз не охотник льстить, ласкаться, навязчиво угождать. Когда грубо приказывают ему, он показывает вид, что не понимает или не хочет понять; но если его просят услужить, оно силится угодить по мере своей возможности и радуется, что ему чем-либо обязаны. Повторяем, в военном отношении как отличный кавалерист, а в моральном как отличный солдат, Киргизский народ может быть драгоценным пособием для России в войнах среднеазиатских».

Ипполит Иринархович Завалишин. «Описание Западной Сибири». В 3 томах. Том 3. Сибирско-Киргизская степь. Москва, 1867 г.

Как и у всех сибирских народов (кроме татар и оседлых бухарцев), женщина у казахов выполняла самую тяжелую работу. Вся хозяйственная часть, вся внутренняя жизнь юрты, все самые тяжкие труды лежали на женщине. Она доила овец, коров и кобылиц, заготовляла одежду и обувь, варила пищу, изготовляла отопление, смотрела за детьми и мелким скотом.
Казах же либо сидел в кибитке у тлеющего огня, по целым часам покуривая гамзу (медная китайская коротенькая трубочка), либо ездил из аула в аул. Богатый би либо сидел на съезде для разбора тяжб, либо в свободное время занимался охотой с беркутами, либо ездил осматривать свои стада, свои табуны.
Жена при сопровождении мужа должна была непременно держать лошадь за повод и поддерживать стремя, а при возвращении в аул таким же образом его встретить, отстегнуть седло и отвести лошадь. Иногда проходит много времени пока муж, не слезая с лошади, толкует у своей кибитки с одноаульниками, а жена стоит и дожидается у стремени.
Войдя в кибитку, казах садился на кошму и заводил речь: о подножном корме, о худобе скота и лошадей, новой перекочевке, расскажет кого встретил в дороге, что слышно в другом ауле. Вести у казахов переносились с края на край степи с изумительной быстротой.
Потом готовили еду (казахи не имели определенного времени для еды, а ели когда захочется, и притом много). Когда нарезали жареную баранину, либо конину, хозяин брал руками куски и раздавал гостям: чем почетнее гость, тем лучше был кусок. Когда все наелись, оглодки и остатки передавали для еды жене и семейству.
У казахов не было официального неравенства, даже султаны, чтобы не оскорбить народного чувства, принимали всех одинаково. Казах же шел к старшему себя по сословию либо общественной службе казаху свободно, входил в кибитку и располагался, где и как понравилось: на корточках, полулежа, на локотке, либо избирал себе изголовьем колена соседа.
Потом начиналась живая речь о распоряжениях русской администрации, о султанах, о батырах, хвалились друг перед другом своими стадами, табунами, скакунами, зверопромышленными - подвигами. Иные играли в кости. К ночи появлялась домбыра, начинались песни...
Вне кибитки молодежь пробовала силы, боролась. Тут стояли женщины и девки. Тут же иногда старики решали свадебные договоры, сумму калыма.
Казахи были охотниками до новостей, даже до самых пустых вестей, лишь бы услышали их в первый раз:
«Случись приезжий гость (особенно русский, свободно говорящий по-казахски), сбегался весь аул. Гостя засыпали вопросами: «что дал за коня, за сбрую, за седло, за одежду, откуда и куда, что слышал, кого встретил?». Все это быстро передавалось из аула в аул.
Чем более гость краснобай, тем слушатели приходили в больший восторг. Хозяин велит подать кумысу. Начинается попойка и продолжается по нескольку часов кряду. Не обходится тоже и без закола жирного барана. Когда накрошат сваренное мясо, то дорогому приезжему гостю большая кость.
Сверх этого, хозяин брал руками мелкие куски и сам клал ему в рот. Это означает верх приязни и дружелюбия».
Богатого казаха всегда окружали при съездах большим почетом. Толпа всадников окружала его, и каждый из самолюбия почел бы для себя унижением, отправляясь из аула, не иметь при себе нескольких конных. Этим тщеславием пользовались бедняки, стараясь попасть в число сопровождающих богача, который кормил их за свой счет.
Впрочем, в быту казаха гостеприимство было первенствующей добродетелью. Кто бы ни приехал к нему, по делу ли, либо просто шатаясь праздно из аула в аул, но, слезая с лошади и удерживая повод в руке, приезжий садился сперва на землю подле двери кибитки.
Хозяин выходил и просил его войти. Если же приехавших много, а в кибитке уже было тесно, хозяин велел поставить тотчас другую кибитку.
Потом приносили кумыс, хозяин вводил гостей в приготовленную для них кибитку и после взаимных приветствий следовали неизбежные расспросы:
«кто такой, откуда едет, за какой надобностью, что видел в проезде, что слышал?».
Между тем, кумыс мешался и переливался ковшом, а затем начиналось потчевание гостей. У богачей всегда были наготове такие кибитки и при них особая прислуга. Иногда бывало так, что гость, приехав ночью, напившись и наевшись, уезжал на рассвете, даже не повидавшись с хозяином.
Торжественные случаи в жизни богатого казаха: пожалование от правительства какой-либо награды, избрание в почетную должность сопровождались пирами (той) и особыми при этом играми. Для казаха проехать 100 либо 200 верст на такой праздник ровно ничего не значило.
Байга же устраивалась в случае какого-либо домашнего события, обычно свадьбы или похорон. Когда военный губернатор объезжал свою область, то казахи в самых пестрых и разнообразных нарядах собирались из своих аулов к окружным приказам, в коих они числились, в особенности богатые и почетные: аульные старшины и управители волостей, заслуженные султаны и старший султан управляющий округом.
Казахи высоко ценили награды правительства: чины, ордена, медали. При встрече военного губернатора, султаны и заседатели от казахов выезжали в богатых бархатных кафтанах, обшитых по борту и краям, двойным широким золотым гамуном.
Цвет обычно был голубой, зеленый, чаще красный. Имевшие ордена, медали, сабли, украшенные драгоценными каменьями, надевали их. Были и пользовавшиеся штаб-офицерскими и обер-офицерскими военными чинами. Эти носили казачий кафтан с эполетами.
Шапки у должностных лиц были бархатными, с широким бобровым околышем. Да и весь вообще народ при объездах военных губернаторов, которые бывали всегда летом, представляли чрезвычайно живописную картину. Кто и не имеет жалованного кафтана, либо военной формы, наряжался как можно лучше, надевал шапку крытую парчой и с лисьими, либо собольими околышами, богатый бухарский халат, под которым виднелся парчовый камзол, стянутый кожаным поясом с серебряной насечкой. У пояса висела сумочка с гамзой и табаком, нож в футляре с богатой оправой, сапоги сафьянные узорчатые с загнутыми вверх носками, широкие суконные шаровары, рубаха полковая.
Бедняков одежда по покрою такая же, только из простых тканей, но все-таки бедняк старался при этом случае одеться почище. Составив полукруг, по порядку волостей, казахи ожидали военного губернатора. Он приезжал, принимал поздравления султанов, благодарил их за спокойствие и порядок в степи, за верную службу.
Потом он раздавал ордена, медали, патенты на чины, похвальные листы. После приема начинался народный праздник. Каждый род или волость раскидывала палатки из парусины, либо из холста зеленого и красного цветов. Посредине большая палатка для военного губернатора и чиновников.
Против нее ставили столб до 7 сажен вышины, с призом на верхушке: обычно парча, либо шелковая материя. Байга начиналась борьбой казахских силачей. Они выходили в одних шароварах, перепоясанных кушаком, и, измерив друг друга глазами, начинали схватку.
Иногда один удачный прием решал борьбу, но нередко силы у обоих были равны. Поэтому борцы долго ходили, перегибая один другого. Между тем, толпа подстрекала их всякого рода насмешками, похвалами, криком и гиканьем.
То который-нибудь, уловив удобную минуту, вдруг либо отбросит противника в сторону, либо, приподняв, осадит так крепко, что заставит упасть. Иногда побежденный не сдавался и тогда оба валялись по земле, пока который-нибудь не осилит.
Между тем, певцы выходили из толпы, садились один против другого на земле и пели песни, часто импровизируя их. Должно заметить характерную черту местных обычаев, что по получении приза победитель не присваивал его себе, а отдавал старшему в своем роду.
Потом начиналась оригинальная потеха: выносили на средину круга большую чугунную чашу, либо котел, налитый до краев кумысом, бросают в него серебряные монеты, которые нужно отыскать на дне ртом. Можно вообразить себе хохот народа, при виде бритой головы, облитой кумысoм и облепленной сывороткой, когда она, чтобы перевести дыхание, вылезал из котла и опять в него погружался, ибо монета скользила в чаше.
Охотники до приза на верхушке столба пытались взлезть на него, что удавалось немногим. Для этого нужна была редкая ловкость и необыкновенная сила мускулов. Байга всегда заключалась скачкой казахских бегунков. Для казаха скачка – это верх наслаждений.
Он глядит на нее с лихорадочным напряжением. Впрочем, каждому хозяину, не только лестно, но и выгодно отличиться своим скакуном. Молва о хорошей лошади разносилась далеко по степи, охотников купить ее много бывало и цену за такого бегунка давали большую.
Да и по самому свойству казахского быта, бегунок нередко выручал хозяина из опасности, спасал ему жизнь. В наездники выбирали мальчиков от 12 до 15 лет, вместо седла клали одни попоны и чтобы мальчик мог вынести весь карьер, то перетягивали его крестообразно.
Бегунков заводили верст за 20 и более. Установив их рядом, пускали всех разом: «Едва только завидит толпа, мчащихся ездоков - как приходит просто в исступление! Крик, лучше сказать, рев оглушительный!». И полученный хозяином беговой приз тоже передавался им старейшему в роду.
Когда байга кончалась, начинался опять пир на весь мир. Богатые казахи, султаны, бии, заседатели угощали народ вареной кониной, бараниной, пилавом, конской колбасой. Казах вообще был понятлив и восприимчив. Сыновья почетных казахов, воспитывавшиеся в сибирском кадетском корпусе в Омске и всегда поступавшие в оный почти без всякой подготовки не только в предварительных науках, но и в русском языке, однако скоро выучиваются по-русски.
Большую склонность выказывали они к истории, географии и математике. Нередко по успехам в науках становились выше своих русских товарищей. Прежде богатые люди посылали своих сыновей для обучения в Бухару, которая издревле славилась в мусульманском мире своей ученостью, однако к середине XIX века баи охотно отдавали детей в кадетский корпус и в школы в Петропавловске, Семипалатинске и Омске.
При окружных приказах были у ахунов и мулл школы, в которых обучали Корану, отчасти русскому языку и счислению. В Омск была центральная киргизская школа. Право определять в нее сыновей предоставлялось султанам (так как в Корпус поместить всех желающих было невозможно) и вообще всем почетным казахам.
В этой школе обучали русскому языку, чистописанию, счислению, общим началам русских законов, татарскому языку и магометанскому исповеданию. По окончании курса, воспитанники поступали на службу письмоводителями при султанах, аульными старшинами и волостными управителями.
Казахи все без исключения были мусульманами. Ислам начал распространяться среди казахов не раньше XVII столетия, через проповедников из Бухары и Туркестана. Мечети, хотя и были построены в некоторых местностях внутри степи, но из-за кочевого быта казахам редко удавалось молиться в этих мечетях.
Впрочем, ислам казахов держался рядом с религией предков. Так, например, все горные пещеры с ключами чистой воды считались у них священными. Они в них молились и даже в питье этой воды предполагали целебную силу.
Впрочем, о целебных свойствах таких пещерных ключей в те годы еще не было сделано ученых исследований и легко может быть, что некоторые действительно обладали минеральными свойствами. Нередко тоже было уединенно стоящее большое дерево, какой-нибудь рельефно выдвинувшийся большой камень, который служил предметом поклонения.
Уважали также могилы батыров, например: могила батыра Эдиге на одной из вершин Улутавских гор и верстах в 7 на юго-восток от Баян-Аула могила богатыря же Деус-Убая, героя одной из казахских легенд. Проезжая мимо подобной местности, казах слезал с коня, совершал «намаз» и оставлял какое-нибудь приношение: лоскут, пук конских волос.
Особого духовного сословия у казахов не было, а в звание ахунов, имамов и мулл избирались народом казанские татары на неопределенное время и с согласия военных губернаторов утверждались в этих званиях оренбургским муфтием.
Поступая на эти места, они обязывались учить мальчиков татарской грамоте и письму. Имели тоже при себе, для обрядов и вроде помощников при школах, частных мулл. Содержание всем давал народ по добровольной складке, но наряду с этим официальным духовенством, были и «баксы», истолкователи судеб и представители древнего праотеческого верования в добрых и злых духов.
Они тоже занимались ворожбой и лечением. У них был музыкальный инструмент с двумя струнами из конских волос и с разными металлическими побрякушками, по которому они водили смычком из конских же волос, распевая непонятные слова и вызывая духов, которые будто бы помогали им при ворожбе и лечении.
Исполняя эти заклинания, они кривлялись, бросались в огонь, тыкали себя ножами. Лечение их состояло в следующем: при простудных болезнях (впрочем не упорных) они закалывали черного либо желтого козла, вынимали из него парное легкое с осердием и либо прикладывали его к телу больного, либо терли оным, а мясом кормили.
В расслаблениях всего тела с ломотой, резали жирную лошадь и завертывали больного в содранную с нее и еще теплую кожу. Иногда делали ванны из проточной воды. При ворожбе бакса прежде заводил длинный разговор с хозяином, ловко выспрашивал его о прошедшей жизни и на основании этих данных давал двусмысленный ответ, который применяй к себе и толкуй как знаешь!
Брак и похороны имели у казахов свои оригинальности. Задумав свадьбу, отцы жениха и невесты условливались, прежде всего, о «калыме» (плате за невесту). Калым у людей достаточных доходил нередко до 50 кобылиц. Сверх сего давались деньги и вещи.
При калыме скотом и лошадьми жених должен был еще подарить «бик-якши» и «як-якши», то есть по верблюду в голову поезда с приданым и в заключение оного; да отцу невесты лучшую из своих лошадей за воспитание, а ее матери лучшего из своих верблюдов за выкорм дочери.
Наконец, для подъема кибитки, сундуков и всего, что приносит ему с собой невеста, двух верблюдов ей. При таких разорительных условиях, редкий из казахов имел по нескольку жен: эту роскошь дозволяли себе лишь султаны и богачи.
По заключении условия, мулла в подкрепление сватовства читал молитву, резали барана и пировали. Тогда девушка считалась уже принадлежностью семейства жениха и если он умрет до свадьбы, то она переходила к его братьям или к другим родственникам семейства, внесшего калым.
Казахи (разумея достаточных) при женитьбе своей старались породниться с равными себе по роду, знатности и богатству, а «белая кость» (султаны и их потомки) не женились на «черной» (простолюдинке). При выдаче калыма - шесть баранов считалось за одну лошадь, а хорошая лошадь, смотря по ее качествам за 2, 3, и даже 5 лошадей.
Совершеннолетие жениху 15 лет. В первую за этим весну, он отправлялся в аул невесты с подарками и с тремя или четырьмя своими сверстниками по годам и из своего рода. Для прибывших ставили особую кибитку и жених не мог видеть будущего тестя и тещу покуда они не приняли его подарков (не лично, а через посредников).
Если они приняли, то жених просил о свидании с невестой. Тогда выставляли еще особую кибитку, в которую молодые женщины, девки и парни собирались на игрище. При этом жених должен был завоевывать свою невесту (спрятанную за занавеской), что он и делал, задаривая женщин и девок, и выводя их постепенно по одной из кибитки.
Тогда женщины вводили в кибитку отца невесты и приготовляли у порога свадебную постель. Так продолжалось 7 дней и каждый день женщины приводили жениха к невесте. Женщины же и девки (из ближайших родственниц невесты) носили жениху в его кибитку воду для обмываний и еду.
При каждом приносе чего бы то ни было, жених должен низко кланяться приносящим, спустив длинные рукава своего халата на землю и наступив на оные ногами. Таких поклонов делал он три и потом садился, не иначе как по приглашению.
Когда же наступало время свадьбы, жених отправлялся с дружками за невестой. Брал с собой несколько сытых лошадей для закола, кошмы для приданной юрты и под своз невесты двух верблюдов. Но не всегда удавалось ему получить невесту с первого раза.
Чтобы попировать на его счет, свадьбу откладывали будто бы по не изготовлению всего нужного, и часто бедный жених, если он богат, отдувался своим карманом целый месяц живучи в ауле будущего тестя. Наконец назначали решительный срок!
Последний день и последнюю ночь пред выдачей невесты, молодежь проводила в играх. Тесть учреждал «байгу» с призами, делал пир и в условленный день отдавал дочь. До аула жениха провожали невесту мать и брат (а если нет их, то старшая в семействе сноха, или старший из родственников).
Приданое невесты состояло из кибитки, постели, 9 рубах, 9 холстов, 9 меховых шуб, 9 ковров. Сверх сего головной убор с серебряными и золотыми бляхами, да богатое седло. У султанов (до уничтожения в степи рабства) давали еще невольников и невольницу.
Соответственно такому приданому, жених сверх калыма отсылал тестю 100 баранов, либо ямбу китайского серебра. По приезде невесты в аул жениха, отец его учреждал тоже байгу и пир, созывая всю свою родню и одноаульцев.
Для молодых выставлялась богато-убранная кибитка, в которой невеста помещалась за занавеской, принимала от родственников и знакомых жениха подарки и сама их одаривала. По истечении 3 дней, пир кончался, и муж поселялся в кибитке жены.
Религиозных обрядов никаких не было, кроме молитвы при сговоре. Перед смертью казаха, родственники и знакомые собирались проститься с умирающим. Мулла читал молитвы из Корана. Отходящий завещал положить его с ближайшими его родственниками до него умершими, и это свято выполнялось хотя бы пришлось везти тело верст 100 и более.
Только что он умер, все родственники выходили из кибитки. Тогда посторонние обмывали тело и завертывали его в белую бязь (бумажную материю), нарочно для погребений выписываемую из Бухарии. Потом укладывали в чистую кошму и везли к могиле в телеге, либо на верблюде.
Мулла, знакомые и родственники (если они не в ауле умершего, то за ними посылают гонцов) провожали покойника до кладбища. Могилу копали в 2 аршина глубиной и большей частью подкапывали в бок, лишь бы можно было поместить тело.
По прочтении муллой молитвы, клали мертвеца лицом кверху по направлению к Мекке, чтобы при общем воскресении он мог, тотчас ориентироваться! Земли на тело не накидывали, а оставляли пустое пространство, закладываемое сводом из дикого камня, либо из досок; а уже сверх этого свода насыпали курган.
Богатые устраивали себе обширные склепы из землебитного кирпича, или из дикого камня, квадратные и конусообразные, с отверстием наверху. Тут хоронили все семейство родоначальника. Женщины не могли участвовать при похоронах, а дожидались возвращения мужчин, сидя в кибитке.
Старухи под черным покрывалом плакали со снохами, дочерями, сестрами покойника, а для причитаний приглашали и сторонних женщин да девок. Приличие требовало, чтобы жены и дети умершего, кроме воя и слез, раздирали себе лицо до крови!
За требу мулла получал верблюда либо лошадь. Богатые давали «девятку» от всего скота, т.е. 9 лошадей, 9 голов рогатого скота, 9 баранов и так далее. Любимым лошадям покойника тотчас подрезали хвосты и пускали на целый год в пастбище; в годовщину же они закалывались.
Со дня смерти, на одной из кибиток покойника выставляли белый флаг если умер мужчина, а черный, если женщина и этот флаг не снимался целый год, и плач аккуратно тоже производился каждое утро, в течение целого же года!
Каждый знакомый, либо родственник из другого аула был обязан приехать в аул умершего прочитать «бишу» (молитву). Подъезжая к стойбищу, он посылал вперед одного из своих объявить семейству умершего, что он приехал прочитать бишу.
Один из семейства встречал прибывшего, а женщины приодевшись садились рядами по обоим сторонам, кибитки и начинали плач, продолжая его до тех пор пока гость не уговорит их успокоиться, замолчать! Тогда он читал молитву и давал в поминовение подарок: халат, кусок материи, лошадь либо верблюда.
Казахи справляли поминки трижды: на третий день, через 6 недель и годовщину. На шестинедельные и годовые поминки приглашались все родственники и знакомые из самых дальних аулов и делался пир, у богатых резали тогда целые десятки молодых кобылиц и верблюжат, а баранов без счету!
Иной ставил для гостей до 100 кибиток! Зато каждый приезжий на поминки должен был что-нибудь да привезти или принести в подарок: верблюда, лошадь, рогатую скотину, хоть барана, хоть кусок материи либо халат. (Доказательство умного расчета тароватого хозяина, тогда как у нас поминки часто тягота и разорение для бедняка).
Гости, по прочтении муллой молитвы, угощались кумысoм и мясом (на каждых 2 гостей по полному блюду). После пира начиналась байга, борьба. Призы давал хозяин. Ставили тоже верблюда, и кто разбежавшись может через него перескочить, тому доставался верблюд.
Либо вешали на нитку русский полуимпериал и кто попадал в него из винтовки, брал его себе. Призов богач выставлял заветное число 9. Ямбы китайского серебра, лошади, верблюды, дорогие материи и халаты раздавались в приз и, в особенности, при состязании скаковых лошадей.
Казахи Старшего жуза, кочевавшие частью в Семиречье, частью в Заилийском Алатау, управлялись тремя султанами по числу родов и под ведением военно-окружных начальников (соединяющих в себе власть гражданскую и военную).
Копальский жил в городе Копале, а Алатавский (Алатавский округ заключал в себе весь Заилийский край) в укреплении Верный. С 1854 года Верный сделался уже порядочным городком. В нем было 2 церкви, 631 дом и 5 973 человека населения.
Эта местность по прелести климата и плодородию, по ее роскошной растительности, одна из лучших в степи. При том же отсюда уже не далеко не только от Западного Китая и Коканда, но и от Английской Индии Кульджа, главный город этой части Китайских владений, лишь в 300 верстах.
На склонах Алатавского хребта росли яблоня, черешня, абрикос, виноград, персик, барбарис, сирень, вишня. Французские виноградные лозы принялись прекрасно. Огромное внутреннее море Балхаш, имевшее до 60 000 квадр. верст поверхности своей площади, до 600 верст длины и до 100 ширины покрывалось льдом лишь местами. Вода в нем в тихую погоду слегка соленая, а при волнении - горькая.
Берега состояли из талькового камня и сланца. В густых камышах его водились тигры. На Балхаше не худо бы завести (как cиe уже и сделано в Оренбургской степи на Аральском море) небольшую флотилию, ибо плавание по Балхашу и по Или до Кульджи свободно.
Или замерзал не ранее декабря, а вскрывался не ранее марта. Она имела по фарватеру до 150 саженей ширины и инде до 3 сажени глубины. Замечательно то, что здесь озеро Ала-Куль, на острове, которого есть потухший вулкан, и озеро Иссык-Куль, где кочевал род «Богу» киргизов (буруты).

Источник:
Русский геодезист, астроном, топограф, исследователь и путешественник, капитан Генерального штаба Александр Фёдорович Голубев. Монография «Ала-Куль» («Записки по общей географии, физической и математической». 1867 г. Т. I. «Записки Императорского Русского географического общества»).
Текст публикуется в современной языковой адаптации исследователя Аяна Адена. (Впервые цифровые материалы были собраны и размещены на историческом портале e-history.kz).
https://e-history.kz/ru/news/show/33504